Р!
23 ЯНВАРЯ 2020

«Божественная задача человека - производить человечность»

В романе Тендрякова «Покушение на миражи» физики пытаются смоделировать с помощью компьютера историю человечества. И получается, что Иисус, принявший за нас смерть, необходим на всех путях, любое общество нуждается в нравственных ориентирах, иначе история не складывается.

Думаю, судьба упокоившейся в Петровске-Забайкальском жены декабриста Муравьёва Александры — это наш забайкальский вариант одного из вечных сюжетов о самопожертвовании Бога. Сможет ли искупительная жертва декабристских жён — подлинных героинь-мучениц — занять в современной исторической памяти русского народа место их довольно, думаю, бестолковых мятежных мужчин? Опять декабрьская годовщина, в прокате фильм «Союз спасения» про восстание декабристов 1825 года, мундиры, шпаги, пафос. Не знаю…

«Страшно далеки они от народа»

В начале октября позапрошлого года случилось мне побывать в Петровске — городке из параллельного мира Забайкалья. С детства, когда родители возили меня с собою в отпуска, у меня в памяти знаменитый портал с барельефами декабристов на станции Петровский Завод. Там у поезда меняется локомотив, и мы с папкой подолгу гуляли на перроне. Каменные дяденьки смотрелись восхитительно.

Советская монументальная пропаганда работала надо мной на всю катушку. Ставила в пример мне и той части образованных людей, которая именуется интеллигенцией и побуждается в своей ежедневности по-разному понимаемым «долгом перед народом», «героев-мучеников» 14 декабря.

В том, что сооружение выступает постаментом для памятника Ленину, есть сермяжная правда. В советскую эпоху декабристы получили огромное место в нашей исторической мифологии. И всё благодаря, по сути, думаю, нескольким ленинским строчкам: «Мы видим ясно три поколения, три класса, действовавшие в русской революции. Сначала — дворяне и помещики, декабристы и Герцен. Узок круг этих революционеров. Страшно далеки они от народа. Но их дело не пропало. Декабристы разбудили Герцена».

Если бы ремарка Ленина в советское время не вызвала интенсивное облучение невинных детей декабристским мифом, невозможно, думаю, найти что-то сильно выдающееся в неудачливых заговорщиках.

Зато у нас в Забайкалье в советский период они стали просто местночтимыми святыми. Я каждый день хожу на службу по площади Декабристов. Михайло-Архангельская церковь так и называлась, и до сих пор зовётся (и не только в быту) церковью декабристов. Словно они и есть архангелы.

Декабристам приписали «прометеевские» черты, будто они и принесли местным «папуасам» передовые знания и технологии. А ну, как бы царь Николай, кстати, вешатель, не сослал к нам этих «прометеев»? До сих пор ходили бы, понятно, в лаптях кривыми улочками без центрального отопления и интернета.

На одной из ростральных колонн на центральной площади города даже красуется физиономия Дмитрия Иринарховича Завалишина как соавтора составления «проектного плана города Читы». Сам Завалишин оставил интереснейшие мемуары, которыми восхищался Лев Толстой, — «самые важные», «они открывают глаза». Его воспоминания традиционно замалчиваются и понятно, почему не переиздавались целых сто лет.

Параллельный мир Петровска

А в позапрошлом октябре в Петровске происходила одна из межрайонных сессий Гражданского форума. На возвышенности в центре скромного городка неожиданно доминирует пафосный сталинский ампир Дворца культуры ещё металлургов. Он сохранил особую красоту «обломка кораблекрушения».

Хотя смотрится довольно нелепо, подчеркивая банкротство моногородского прошлого. Дворец напоминает о черно-металлургическом советском как пирамида Хеопса в Гизе о IV династии Древнего царства Египта. И никак нельзя в Петровске миновать то обстоятельство, что 180 лет назад в 1830 году сюда из Читинского острога перевели 71 декабриста.

Как пишет Завалишин, «23 сентября вступили мы в Петровский каземат. День был дождливый и мрачный; Петровский завод, лежавший в котловине, окруженный высокими горами, представлял очень непривлекательный вид с его обветшавшими и почернелыми заводскими строениями; не видно было ни одного порядочного дома. Только вдали виден был каземат с красною крышею, без окон и с какими-то ящиками внутри, какими представлялись внутренние дворы, разгороженные высочайшими частоколами. Внутри впечатление было ещё неблагоприятнее». До 1839 года декабристы отбывали здесь каторгу. Тут же по соседству жили и 11 декабристских жён.

Пока на открытии Гражданского форума со сцены Дворца культуры канувших в Лету металлургов звучало рутинное «Чем выше давление, тем крепче бетон», прямо из ниоткуда возникла мысль сходить в местный музей, о котором слышал много добрых слов. И я напросился у тамошнего начальства на экскурсию. Через какое-то время ко мне подошла Валерия Сергеевна Мотренко — красивая, умная, приятный голос и директор музея. «Есть женщины в русских селеньях с спокойною важностью лиц». «С красивою силой в движеньях» оставила свой номер.

(Раньше, в прошлой жизни, в которой Петровск-Забайкальский металлургический завод и Читинский камвольно-суконный комбинат тарахтели словно дизель в Заполярье, я был молод, свободен от гипертонии и необходимости выстраивать отношения с авантюристами, кверулянтами и прочими шизофрениками.

Я любил в хорошую и не очень погоду гулять пешком по улицам родной Читы просто так, предаваясь непроизвольным рефлексиям. И мне встречалось очень много красивых людей, мужчин и женщин («их разве слепой не заметит»). Видимо, каким-то непостижимым образом это связано с горением мартеновских печей и чесально-прядильным производством. Сейчас, в отсутствии и того, и другого, красивые женщины встречаются, конечно, сильно реже. Хотя, слава богу, встречаются.

А красивых мужчин я почти не встречаю.)

На второй день Петровск-Забайкальского форума триалог между властью, обществом и бизнесом неминуемо дошёл до экологической площадки. Представитель какой-то политической партии с явными признаками вырождения на лице говорил о необходимости введения моратория на экспорт леса. Я понял, что самое время позвонить Валерии Сергеевне.

Сначала мы заехали в Музей декабристов за, как она сказала, ключами от некрополя. Музей оказался ладным двухэтажным зданием бревенчатой клади. Его выстроила себе для проживания возле сосланного мужа-декабриста Екатерина Трубецкая.

Завалишин в воспоминаниях, понятно, не удержался от замечания, что вследствие воровства каземат был построен скверно. Из украденного леса главный инженер как раз и выстроил дома по подряду для Трубецкой, Муравьёвой и других. Как это непобедимо по-русски, стырить лес на строительстве тюрьмы, чтобы продать его жёнам узников на дома!

Пушкин – наше всё

Потом мы с Валерией Сергеевной приехали на старый погост на холме, где жухлая осенняя трава поневоле и беззвучно гнулась под несмелыми порывами октябрьского ветра.

Мягкий свет, пробившийся сквозь плотный софтбокс низких облаков, наполнял пасмурный день, не давая теней. Часовня на холме, белая и одинокая. И лестничка к ней как указание пути.

Моя спутница неторопливо позвенела ключами от решётки на входе. Внутри полумрак с лаконичным распятием и несколько плит. На одной надпись «Муравьёва Александра Григорьевна. Жена декабриста Никиты Муравьёва. Умерла 22 ноября 1832 г.»

Муравьёва.

Та самая.

Та самая Муравьёва, которой, — как мне в школе рассказывала учительница по литературе Лидия Васильева Усольцева, — Пушкин,
– П-У-Ш-К-И-Н! –
в Москве в первых числах января 1827 года передал послание к читинскому тогда сидельцу Ивану Пущину. Из рук которой «Большой Жано», как звали Пущина друзья-лицеисты, «наскоро, через частокол» получил в моей Чите весточку лицейского друга. И над этой скромной могилкой из памяти далёкого детства напомнил о себе самый первый, сладкий и томительный ожог теми пушкинскими строками: «Мой первый друг, мой друг бесценный…».

Посреди петровск-забайкальской осени, громадных просторов вечно неустроенной Сибири незабываемый восторг уроков литературы с размаху натолкнулся на неопровержимую вещественность шероховатой побелки, нерешительного света и отчётливой акустики восстановленной усыпальницы.

Был у меня такой друг в то счастливое школьное время, когда блочная пятиэтажка напротив моих окон на улице Чкалова ещё не заслонила солнце и вид на Титовскую сопку. Потом уехал в свой Севастополь лечить несчастных ВИЧ-инфицированных. И только «ах, Александр Сергеевич, милый» смог выразить это раненное чувство невинной привязанности к ближнему:

«И я судьбу благословил, Когда мой двор уединенный, Печальным снегом занесенный…». Люди становятся русскими, поселяя в душе поэзию Пушкина. Это кто сказал? Бродский?… Не помню… По крайней мере, со мною было так.

Сейчас, через много-много лет, собирая материалы для этого очерка, в монографии С.Е. Эрлиха я прочёл страшное: «Склеп жены декабриста Н. Муравьёва Александрины, […] тоже не раз подвергался набегам. Печально появление «поганцов и пакостников», готовых корыстно конвертировать в денежные знаки священный чугун памяти не только о бунтарях против монархии, но и об их жёнах — христианских подвижницах». Тоже ведь вроде русские. Только из Забайкалья.

А продолжает Эрлих уже и совершенно беспощадно: «Могила А.Г. Муравьёвой подвергалась осквернению ещё в глубоко застойное советское время, когда о декабристах по всем официальным каналам пропаганды говорили только в превосходных степенях: «Я пережил одно из страшнейших потрясений в своей жизни, когда на […] могильной плите, прикрывавшей прах её и маленькой дочки, прочёл крупно, кричаще начертанное мелом слово *****». Так ещё недавно иные земляки из сибирского нашего народа обходились с усыпальницей декабристки, о которой Пущин рассказывал:

«В самый день моего приезда в Читу призывает меня к частоколу А.Г. Муравьёва и отдаёт листок бумаги, […] Увы, я не мог даже пожать руку той женщине, которая так радостно спешила утешить меня воспоминанием друга; […] а Пушкину, верно, тогда не раз икнулось…».

Здесь в полумраке старенькой часовни покоится русская женщина, наше соединительное звено со своей историей и Пушкиным. Зачастую в окружении неряшливого жёлто-зелёного рисунка забайкальских сопок и сам не знаешь, что ищешь, пока не найдёшь: я, оказывается, приехал на встречу со своей собственной национальной культурой.

Здрасьте, это я, о, Господи!…

Где-то невдалеке по стыкам Транссиба прогрохотал товарняк, равнодушно присвистнув о женской долюшке ахматовским:

«И когда, обезумев от муки, Шли уже осуждённых полки,
И короткую песню разлуки Паровозные пели гудки…»

«Имея непреклонное желание разделить участь мужа моего…»

Простая и возвышенная история началась с того, что Александра (Александрина) Григорьевна Муравьёва (урождённая графиня Чернышёва, 1804 — 22 ноября 1832 г.) — сестра декабриста З.Г. Чернышёва и жена декабриста Н.М. Муравьёва, последовала за ним в Сибирь. Она оставила у свекрови троих детей — царь запретил декабристкам брать с собой детей — и привезла в Забайкалье два послания А.С. Пушкина.

«И был долог путь погребальный | Средь торжественной и хрустальной | Тишины Сибирской Земли. | От того, что сделалась прахом, | Обуянная смертным страхом | И отмщения зная срок, | Опустивши глаза сухие | И ломая руки, Россия | Предо мною шла на восток».

Преодолев за три недели пути почти 6 тысяч вёрст, Муравьёва прибыла в Читинский острог в феврале 1827 года. Во многих текстах говорится, что свидания с мужьями разрешались всего лишь два раза в неделю в присутствии офицера. Сначала так и было. Сама Муравьёва 17 мая 1827 года писала из Читы свекрови: «Я вижусь со своим мужем каждые три дня. 15 лет подобного существования — это печальное будущее».

Как свидетельствует Завалишин, «сначала жёны моих товарищей допускались на свидание с мужьями только на один час времени, и то при караульном офицере. Вот один из этих офицеров […], будучи пьян, сказал грубость жене Муравьёва, за что Нарышкин, свидетель сцены, хотя самый кроткий человек, сбросил офицера с крыльца. […] Как вошло то уже в последнее время в обычай в Чите, жёны должны были жить в каземате с мужьями в их номерах, имея, впрочем, свободный выход».

Как видно, условия свиданий смягчились настолько, что в 1829 году в Чите у четы Муравьёвых родилась дочь Софья. Перед музеем декабристов в Петровске-Забайкальском стоит скульптурная группа: мужчина с благородной растительностью на лице и в ручных кандалах, а также женщина с ребёнком на руках. В скульптуре, думаю, воплощён подлинный дух декабризма: мы типа в цепях, — цепей декабристы, к слову, в Петровске никогда не носили, — но делаем детей.

Что касается их жён-подвижниц, то Муравьёва больно переживала разлуку с тремя маленькими детьми, оставленными за Уралом. Затем жуткими ударами явились для неё смерть сына, кончина горячо любимых матери (в 1828 году) и отца (в 1831 году). Наконец, мучительным горем для Муравьёвой стала гибель двух её дочерей, родившихся уже в Петровском заводе. «Я не могу шагу ступить из своей комнаты, чтобы не увидеть могилку Оленьки. Церковь стоит на горе, и её отовсюду видно, и я не знаю как, но взгляд невольно постоянно обращается в ту сторону», — писала она в письме к свекрови.

«На губах твоих холод иконки, | Смертный пот на челе… Не забыть! | Буду я, как стрелецкие жёнки, | Под кремлёвскими башнями выть».

«Большой Жано» Пущин писал впоследствии об Александре Григорьевне: «Ей всё было легко, и видеть её была истинная отрада…» Но жизнь оставляла ей в Забайкалье мало радостей. О её неудачных попытках вернуть хоть на чуть-чуть, хоть что-то из прошлой навсегда оставленной за далёким Уралом жизни повествует неумолимый Завалишин:

«Вхожу к Нарышкину и вижу, что стоят огромные сапоги в свежей грязи. Между тем человек встречает в ливрее. «Что это такое?» — спросил я, указывая на сапоги. «Это, сударь, Катерина Ивановна (Трубецкая) приехала в сапогах Сергея Петровича», — отвечал он, смеясь. […] Все дома женатых были сплошь и близко к каземату, но так называемая Дамская улица по свойству грунта была всегда грязна, а в этот вечер по случаю дождя грязь была более обыкновенного, — и вот Трубецкая, видя, что галоши не спасут её, без церемонии надела сапоги мужа и так перешла через улицу.

Вхожу в залу, встречает Нарышкин во фраке; вхожу в гостиную, — сидят дамы, разряженные донельзя. Товарищи наши во фраках, в белых жилетах, по обычаю того времени, и галстуках. […] Поздоровавшись со всеми, я сказал Нарышкину:

«Что же это, Михаил Михайлович, я не знал, а у вас маскарад; в пригласительном билете сказано было на вечер, а тут маскарад, и какой ещё замысловатый. Катерина Ивановна вместо того, чтобы приехать в карете, приехала в сапогах Сергея Петровича, а у вас ваш палаццо подделан под простую избу. Всё как следует быть в избе, не только пол, да и стены деревянные. Вам, я думаю, не дешево стало.

Знаю по опыту: у дяди Остермана тоже одна комната была подделана под русскую избу. Вот что значит великосветская прихоть. Желал бы я знать, кто затеял подобные маскарады? Муравьёва, затеявшая всё это, закрылась кипсеком; Нарышкин сконфузился; все расхохотались при рассказе о сапогах вместо экипажа; принуждённость исчезла; все решили, что это глупость, и подобные маскарады затем уже не возобновлялись». Злюка этот Завалишин, слов нет.

Сознательное и ответственное решение разделить с мужем невзгоды ссылки видно из переписки Александры Григорьевны с кузиной Верой Муравьёвой, чей ссыльный супруг Артамон Муравьёв имел всё-таки мужество настоять, чтобы жена осталась в европейской России. Вера из-за этого пребывала в отчаянии, размышляя, чтобы всё бросить и отправиться за мужем в Забайкалье:

«Перед этим горем гнутся горы, | Не течёт великая река, | Но крепки тюремные затворы, | А за ними «каторжные норы» | И смертельная тоска».

И Александра Григорьевна писала ей, собственноручно давая пояснение главному поступку своей жизни:

«Я уехала потому, что мне было на кого оставить детей моих. У меня нет состояния… так что никакие дела не требовали моего присутствия в России. Но если бы будущее моих детей зависело от меня… я бы осталась, и ничто не заставило бы меня двинуться. Меня мало заботило бы мнение, которое могло бы сложиться у других о моём поведении. Господь воздаст Вам, ибо Вы несёте крест много тяжелее нашего», и чуть позже «…Я как чёрт, который проповедует Евангелие, потому что у меня самой нет ни малейшей надежды. Прощайте, я очень устала».

Сравнение портретов Александры Григорьевны 1825 года (слева, она передала эту работу художника П.Ф. Соколова мужу в заключение в Петропавловке) и 1832 г. (справа, это работа Н.А. Бестужева уже в Петровске) показывает, как трудно дались ей эти годы. За полгода до смерти она — 27-летняя женщина — писала: «Я старею, милая маменька, Вы и не представляете себе, сколько у меня седых волос».

В конце октября 1832 года опять беременная Муравьёва сильно простудилась, бегая в каземат к своему ненаглядному Никитушке. Оттого, может, у неё снова случились неудачные роды, наречённая Аграфеной девочка прожила всего восемнадцать часов. Пронедужив около трёх недель, 22 ноября 1832 года она скончалась в Петровском Заводе.

«Чтобы Богу не было так одиноко»

Декабристы утром 14 декабря 1825 года не знали, чем обернётся их авантюра. Они выбирали диктатора — могу предположить, как все дети, с искренним вожделением претендующие на чужие игрушки. Некоторые рассчитывали занять в его окружении разные должности, а то как без должности-то народу служить? В этом смысле их бунт не был жертвой.

Декабристские жёны, отправляясь сквозь кромешную Сибирь в Забайкалье, абсолютно точно знали, что их ждёт. Это была сознательная, искренняя и христианская жертва во имя любви и верности.

Божественная задача человека — производить человечность, чтобы растапливать холод этого бесчеловечного мира, чтобы Богу не было так одиноко, — говорит кто-то свыше устами моего любимого радиопроповедника Дмитрия Быкова. И когда придётся снова и опять тонуть в трясине реальности, одним из утешительных оснований мне будет то, что я был в Петровске рядом со своей тёзкой Александрой.

Дочь известного дворянского рода вслед за своим осуждённым мужем отправляется в Забайкалье. Она ходит на свидания, почти всё время беременная детьми, которые в Сибири не выживают, как символ прекращения мятежного рода и отсутствия у бунта будущего.

Об этом лучше Д.Л. Быкова тоже не скажешь:

«Звезда пленительного счастья» в 1975 году была исключительно актуальным фильмом – декабристские и народовольческие аллюзии в культуре того времени вообще распространены. […] Фильм не столько воспевает инакомыслие, мужество и верность долгу, сколько предупреждает о последствиях: не обольщайтесь, это будет вот так. Долго, страшно и некрасиво. Без отзвука и сострадания, а то и при брезгливом изумлении благонадёжного большинства. […]

Логика сюжета требовала такого финала, после которого у зрителя не осталось бы сомнений в правоте декабристского дела, в том, что добродетель всегда награждается, что жёны не зря проделали путь через адские снежные пустыни до читинского острога; но Мотыль в финальной сцене все эти надежды рушит. Да, не зря, да, подвиг — но кто это там надеялся на воздаяние? Это всё с годами, в потомстве. А сейчас — вот он, жёлтый деревянный забор, вот на минуту открывшиеся ворота, мелькнувшие лица мужей — и двое серых солдатиков, которые вновь замыкают засов. И титры по этому самому забору.

Вот тебе и подвиг, и добродетель, и результат полугодового странствия. Ехали, ехали и приехали. Вы этого хотели. И те, кто идёт против системы, должны быть готовы к тому, что расплачиваться за это придётся, по слову Шкловского, «долго, тяжело и некрасиво».

Смогут ли декабристские жёны — подлинные героини-мученицы — занять в современной исторической памяти русского народа место своих бестолковых мятежных мужчин, — важный показатель морального состояния современного общества и задаваемого этим состоянием направления социального развития в будущем, где всегда можно что-то изменить к лучшему.

Или хотя бы попытаться.

В петровском музее я приобрёл альбом офортов замечательного забайкальского художника Н.М. Полянского «Декабристы». Там есть его, я считаю, шедевр — «Отъезд Никиты Муравьёва из Петровского Завода. Прощание с могилой жены». На переднем плане карета с равнодушным кучером — символ разлуки навсегда. В дверном проёме Некрополя мужчина с девочкой, мы знаем, что они плачут, поневоле принимая неизбежное. И всё пространство заполняет чистым светом образ Александры, узнаваемый по портрету 1825 года.

На первый взгляд, это русская версия «Ромео и Джульетты», на фоне которой происходит иссякание революционного проекта. Главные герои любят друг друга и хотят быть вместе, несмотря на печальные обстоятельства. Она преодолевает все коллизии вынужденной разлуки, любовь было торжествует, но в финале героиня погибает.

Я думаю, однако, это классическая по Борхесу история о самопожертвовании Бога, один из вечных сюжетов, которые нашей культуре в том или ином виде предстоит и предстоит пересказывать, сколько бы времени нам ни осталось. Новый Завет, самая яркая часть Библии, — о том, почему нам, слабым человекам так нужны христологические сюжеты:

В мире бедном отвагой и верностью русская графиня Александра Муравьёва бросается за мужем в Сибирь как в пропасть. Муравьёва умирает на глазах этих людей, не имея другой возможности изменить их и нас. Она словно видит в этом свой долг, чтобы они и мы, может быть, что-то поняли, обретая себя в Вере.

«Подвиг любви бескорыстной». В нынешнем мире циничного потребительства обращение к памяти «о подвиге женщин, описанном Некрасовым как следование христианскому долгу», дань отважным и благородным женщинам, пожертвовавшим всем ради любви – это, думаю, манифест. Настоящий манифест уважения к семейным ценностям и нравственным началам, понимание подлинной культуры Отечества.

«Где теперь невольные подруги | Двух моих осатанелых лет?»

Из одиннадцати героинь Камилла Ивашева (Ле-Дантю) умерла в простуде при преждевременных родах вместе с ребёнком на Урале в Туринске. Екатерина Трубецкая скончалась от рака в Иркутске. Анна Розен и Елизавета Нарышкина уехали за мужьями из Сибири на Кавказ. После амнистии в европейскую Россию вернулись с мужьями Наталья Фонвизина, Мария Волконская и Прасковья Анненкова (Полина Гёбль). Вернулись и овдовевшие в Сибири Александра Давыдова, Александра Ентальцева и Мария Юшневска.

И только Александра Муравьёва не просто навсегда остались в истории России. Она одна из своих сестёр по несчастью навсегда осталась здесь, на этом погосте посреди сурового и неприветливого Забайкалья, наполнив простым и ярким смыслом любви один из самых противоречивых сюжетов русской истории.

Хрупкая и сильная, красивая и самоотверженная женщина по-прежнему несёт над забайкальской жизнью свой крест на крыше тихой часовни в Петровске:

«Хор ангелов великий час восславил,
И небеса расплавились в огне.
Отцу сказал: «Почто Меня оставил!»
А матери: «О, не рыдай Мене…»»


Список источников и литературы:

Быков Д.Л. Булат Окуджава. Глава третья «Звезда пленительного счастья» // Сайт ВикиЧтение (дата обращения: 25.12.2019);
Все стихи Анны Ахматовой // Сайт Русская поэзия (дата обращения: 25.12.2019);
Завалишин Д.И. Воспоминания. Москва, «Захаров», 2003 г.;
Мудрова И.А. Александрина и Никита Муравьёвы // Сайт ВикиЧтение (дата обращения: 25.12.2019);
Муравьёва А.Г. Письма из Сибири родным // Сайт Хронос (дата обращения: 25.12.2019);
Эрлих С.Е. Декабристы в исторической памяти. Конец 1990 — начало 2010 гг. Москва, «Нестор-История», 2014 г.

НазадВперёд
17 отзывов

Основное сообщение

Вспомогательное сообщение

Перетащите файлы сюда

Добавить
  • Отзывы
  • Правила
Модерация
Комментарий заминусован посетителями. (показать)

"Сможет ли искупительная жертва декабристских жён — подлинных героинь-мучениц — занять в современной исторической памяти русского народа место их довольно, думаю, бестолковых мятежных мужчин?" Назвать таких выдающихся людей России как Никита Муравьев, героя зарубежного похода Русской Армии 1813-1814 гг., которому диплом Московского университета со степенью кандидата физико-математических была присвоена без экзаменов «известным его дарованиям и достаточным сведениям в науках») и который представлял умеренное течение в декабристском движении (в отличие от более радикального Южного общества) "бестолковым мятежным мужчиной" может только весьма поверхностный человек. Автор этого глупого текста, поскольку он не историк, можно было бы простить за его бестолковые суждения. Если бы эти "суждения" не были высказаны в контексте выхода на экраны заказного пропагандистского фильма, задачей которого является пошлая (и подлая) дискредитация декабристов, столько сделавших для России и нашего Забайкалья.

Модерация
Комментарий заминусован посетителями. (показать)

А этот "умный" текст, видимо, историк известный писал? Только имя свой скрывает почему то

Модерация
Комментарий заминусован посетителями. (показать)

Казалось бы зачем так много выспренных слов, и для чего? Для создания очередного мифа, весь нехитрый пафос этой статейки сводится к попытке противопоставить "мятежных и бестолковых" декабристов - "подлинным героиням-мученицам", то есть их женам, которые должны "занять в современной исторической памяти русского народа место своих бестолковых мятежных мужчин".

Во-первых известному не с лучшей стороны г-ну Тарасову, ни декабристы, ни их жены точно ничего не должны.

Во-вторых, свое достойное место и в истории России, и в исторической памяти народа они заняли давно и по-праву. Какие бы бездарные фильмы о них не клепали охочие до бюджетных денег прохиндеи, и какие бы глупые тексты не писали доморощенные пропагандоны.

Модерация
Комментарий заминусован посетителями. (показать)

Товарищ на волне конъюнктуры? Историзма в этом тексте нет абсолютно!

Модерация
Комментарий заминусован посетителями. (показать)

да этот чел всю жизнь был коньюктурщиком, сейчас снова почуял куда ветер дует

Модерация
Комментарий заминусован посетителями. (показать)

Опять переписываем историю, фальсифицируя её при этом? Интересно бы было мнение историка по этой теме, например того же Михаила Константинова!

Модерация
Комментарий заминусован посетителями. (показать)

Что за бред я сейчас прочитал?! Иногда лучше жевать, чем говорить.

Модерация
Комментарий заминусован посетителями. (показать)

Александр Петрович, спасибо за материал. Иногда субьективное, но авторитетное  мнение вкупе с хорошим литературным языком делает обыденные и избитые (я б сказала изжеванные) темы очень даже читабельными 

Модерация
Комментарий заминусован посетителями. (показать)

Ну, насчет "авторитетного" это вы батенька явно погорячились. Большего бреда по теме декабристов и представить себе сложно, развелось графоманов на почве деградации провинциальной культуры

Модерация
Комментарий заминусован посетителями. (показать)

Ну да, сам себя не похвалишь, никто не похвалит )))))

Модерация
Комментарий заминусован посетителями. (показать)

да, да, спасибо что еще раз пожевали давно пережеванное

Модерация
Комментарий заминусован посетителями. (показать)

Конечно хорошо что автор на старости лет открыл для себя что-то, о чем другие знают ещё со школьной или студенческой скамьи. Проблема в том, столкновение с новой информацией видимо не прошло бесследно для незрелого ума ))))

Модерация
Комментарий заминусован посетителями. (показать)

Всё равно это интересно,  пробуждает  желание найти другие источники  информации по теме, как и фильм, со всеми его недостатками. Не всем дано и в Петровске побывать.

Модерация
Комментарий заминусован посетителями. (показать)

читайте книги о декабристах, работы академика М.В.Нечкиной, академика Н.М.Дружинина, мемуары самих декабристов. Тогда станет ясно почему не стоит всерьез относиться к этому дилетантскому тексту Тарасова

Модерация
Комментарий заминусован посетителями. (показать)

А.С.Пушкин как то написал об одном таком бойком бумагомарателе:

"Не то беда, Авдей Флюгарин,

Что родом ты не русский барин,

Что на Парнасе ты цыган,

Что в свете ты Видок Фиглярин:

Беда, что скучен твой роман"

Фаддей Булгарин был прожжоным журналюгой, ненавидел декабристов, бескорыстно любил деньги, был весьма неразборчив в средствах и сотрудничал с III отделением (политической полицией). За это его, как доносчика, презирали не только либеральная интеллигенция, но и сами жандармы на которых он работал.

История России сохранила не только благодарную память о великом Пушкине и его друзьях декабристах, но и память о презренном доносчике и борзописце Ф.Булгарине. Некоторым нынешним деятелям надо бы об этом знать.

Модерация
Комментарий заминусован посетителями. (показать)

Читайте Марка Захарова по декабристской тематике!

Модерация
Комментарий заминусован посетителями. (показать)

Так и до Пушкина доберутся его друзей декабристов уже раскритиковали.