Елена Романова
Метод проб
Святость и рудные скважины на Быстре

«Я считаю, что мне вообще повезло. У меня было в жизни три месторождения крупных – Удокан, Чина и Быстринское. И для геолога большое счастье, если на его веку удалось пройти путь от первой скважины до строительства горно-обогатительного комбината. Так вот, я счастлив»
Этот монолог геолога, чьи заслуги отмечены Министерством природных ресурсов и экологии Российской Федерации знаком «Почётный разведчик недр», пролежал в диктофонных записях чуть меньше года. На исходе июля 2019-го мы встретились с Владимиром Николаевичем Павлыком на площадной лавочке – мне очень хотелось разделить стремительно разрастраставшуюся внутри любовь к Быстринскому с кем-то, для кого это место так же значимо и даже больше.

Было очень солнечно: «Ты скажи, если жарко, мне-то нормально всегда. Я и головных уборов никогда не носил в жизни, только в 62-м году, когда переехал из Украины в Забайкалье, купил шапку на зиму». День металлурга – отличный повод вскрыть законсервированную историю. Она про людей, которые редко сомневаются и почти никогда не отступают.
Владимир Павлык
– Первое упоминание о районе Быстринского относится к середине XIX века, где-то в 1860-1870-х годах, не буду тебя обманывать, просто не посмотрел в своих архивах. Первое упоминание о том, что там есть медная зелень. Что такое медная зелень – камень, о котором ты читала в детстве – малахит. Любая медь, когда окисляется, превращается или в малахит, или в голубенький азурит.

С этой руды начиналось Быстринское, Малый медный чайник
Потом долго руки не доходили, и где-то в начале 50-х годов, был у нас такой начальник партии Кичиков, он руководил поисковыми работами в этом районе, поработал несколько лет, 3-4 года. Средства разведки тогда были очень несовершенные, бурение было очень мелкое, причём с потерей керна. Иногда пробы не отражали действительность. Так вот, он дал заключение – есть в моём архиве оно – на последнем листочке о том, что район (тогда они искали в районе Ильдикана, а вообще, Быстринское из четырёх участков состоит: Ильдиканский, Быстринский, Малый медный чайник, Южно-Родственный), не перспективный. Некоторые злорадствовали потом, когда мы уже защищали запасы. Но так нельзя, потому что если учесть те средства, которыми располагал Кичиков, он и не мог ничего открыть. Бурение надо было поглубже, побольше диаметром, надо было хорошие канавы проходить, а они проходили канавы с помощью известных инструментов – лопата да кайла.
Район реки Быстрой
В начале 2000-х годов «Норникель» задумался о перспективах компании. И их группа геологов (мне очень они нравились, можно назвать их экспертным советом или советом на перспективу, такие все в возрасте, все зубы проевшие на геологии, как говорят у нас, зубры) по разным причинам выбрали Забайкалье. А потом уже в самом Забайкалье, всё тщательно изучив, выбрали юго-восток – не конкретно где Быстринское, а просто юго-восток – и предложили сосредоточить именно там поисковые работы. Молодцы, конечно, ребята.
Будущее Быстринское месторождение
В 2004 году был открыт аукцион на район рудопроявления Быстринского, участок выиграл «Норникель», и создали нас («Востокгеологию» – прим. авт.). Геннадий Антонович Шевчук собрал. Как он потом, выступая на разных форумах, на разных собраниях говорил: «Не хвастаясь, могу сказать, что у нас тогда собрался самый сильный коллектив геологов в Забайкалье. А может быть, даже в России». Работать мы начали в 2005 году.
Объём инвестиций в Быстринский ГОК составил свыше 90 миллиардов рублей. Было построено 234 километра высоковольтных линий «Харанор — Газзавод», высоковольтная подстанция в Газимурском Заводе. На условиях государственно-частного партнёрства проложено 250 километров железнодорожного полотна.
К тому времени я работал уже более 50 лет в геологии, в Забайкалье я приехал в 1962 году, а в геологию попал в 1957 году целенаправленно. Я с заграницы сейчас, с Украины, из старого бандеровского города Львова. Я там родился, как я говорю – ДВП, довоенное производство. Войну мы прожили в Карпатах – прятались от немцев с мамой и бабушкой, отец в подполье был, коммунист, из той ещё гвардии, которая в 37-м году и после интенсивно уничтожалась. Ну то есть я работал уже давно и долго, и для меня само начало работ в «Норникеле» было немножко неожиданно.
Шевчук позвонил и сказал: «Ты слышал, что у нас есть такая Быстринская? Где мы есть, знаешь? А почему не приходишь?»
Дружили мы с ним давно, когда-то я у них в партии принимал полевые материалы, я был уже начальником партии, а он начальником поискового отряда. И так всю жизнь мы где-то параллельно шли. Слушай, говорю, Антоныч? Я честно скажу – нахрена я тебе нужен? Ноги у меня уже болят, сердце более-менее, но ноги уже не ходят, дыхалка уже не работает, как работала, по горам я уже не полажу с молотком. Он в довольно грубой форме сказал: «Нафига ты мне нужен в маршрутах? Для маршрутов есть молодёжь. А кто их учить будет?»
Долина реки Быстрой
К тому времени, к началу века, считай, был разрыв поколений. В геологию никто не шёл, шли в юристы да экономисты. Да и геология такая вещь, что за партой её не выучишь. Её надо выучивать в поле. Причём с хорошим учителем.
Это раз. А два – нужен был Шевчуку не тот, кто лазит по горам. Нужно было организовать пробоподготовительный участок. Так я стал начальником участка пробоподготовки.
В геологии проба – это святое. Потому что можно потерять пробу и не получить результаты анализов, пропустить хороший объект. То есть всё, в конце концов, упирается в то, как опробовал, что опробовал, кто анализировал.
Что такое керн, ты уже знаешь? Так вот проба – метр керна, разрезается алмазной пилой точно посерёдке. Половина идёт в ящик на вечное хранение, вторая идёт на анализ. Но её нужно сначала раздробить, потом истереть, потому что в лабораторию принимают пробы, только когда они истёрты до степени 0,074 миллиметра. То есть 74 микрона. Это не песок и не мука. Это почти присыпка для детских поп, даже ещё нежнее. На руке не чувствуется, но хорошие дробильщики понимают ладонью.
Прибежал кто-то со скважины и кричит: «Руда пошла!» Буквально с первых метров. С этого и началось.
Работать мы начали в мае. Такие по масштабу месторождения в старое советское время разведывались обычно минимум 8 лет, а максимум – и 12, и 13, и 14 лет. И прежде такого не было, что чтобы начать разведывать в мае 2005-го, а в декабре 2006 года защитить в Москве запасы. И защитить на отлично. Это было потрясение для всех.
Решили не строить базу, ведь пока всё построим – это год: скважина для воды, котельная, дома и так далее. Поэтому нашли поляну прямо на Быстрой, на речке, разбили лагерь – палатки и вагончики, времянки, самое элементарное, выделили место для костра. Были у нас две поварихи, варили сначала на костре, потом на газовой плитке – начали газ подвозить, а затем и свет провели. На поляне сосредоточилась вся техника: бульдозеры, экскаваторы, буровые пришли. И первая скважина была забурена где-то в середине июля, идёт в голову почему-то 20-е, но, может, раньше.
Мы все в это время после обеда отдыхали, прибежал кто-то со скважины – а скважина буквально в метрах 250-300 от нашей поляны, от наших вагончиков – и кричит: «Руда пошла!» Мы все рванули. Буквально с первых метров пошла руда. С этого и началось.

До сих пор идёт эксплуатационная разведка, конечно. Но ещё не было ГОКа, не было фабрики, мы начали возить руду на рудные склады, чтобы ни один рудный образец не пропал.
Защищённые балансовые запасы Быстринского месторождения составляют 340 миллионов тонн руды: 2,3 миллиона тонн меди, 9,5 миллиона тройских унций золота, 73,5 миллиона тонн железа.
Работа нашего участка началась со смешного вопроса – чем пилить? До этого же не пилили, а опробовали таким образом: ставился старый топор остриём вверх, на него ложился керн и сверху постукивали молотком. И керн распадался на две части. Но распадался – красиво сказано, обычно он крошился, и можно было просто ошибиться. Не было так называемой объективной проверки, а была субъективная. Потому что когда ты видишь крошки и пробу начинаешь собирать, у тебя рука так и тянется именно в пробу кинуть хороший рудный кусочек, а пустую породу оставить. Но это уже не объективные результаты, а они очень нужны. Нужно точно знать, есть руда – значит, есть, столько её там – столько!
Так вот, чем пилить? Я ходил по стройкам, занимал плиткорезы. Но если говорить о плитках, то у плитки твёрдость 3 единицы, а у наших пород - 8-9 единиц. То есть оборудование горит, ломается. Потом потихоньку мы более мощные придумали станки на базе китайских. Китайцы нам прислали станки, но не кернорезы, а станки для любителей камня: красиво его отрезать, повернуть, посмотреть.


Мы полностью их переделали. Во-первых, сам распил камня должен быть обязательно с подачей воды – всё ж сгорит. Температура такая, что не схватишь потом руками. Всё время подаётся вода, а во-вторых, эта вода должна куда-то деваться. При этом на подаче она, а выходит уже со взвесью. Мы победили, научились пилить.
Но потом же надо дробить, нужны дробильные машины и стирательные станки. Тогда у нас были станки все советского производства. Грубые. И стирали очень грубо. А вот Новая Зеландия выпускала даже линии станков, все полуавтоматические, с такими наворотами, что аж страшно думать. И стоимость станков по тем временам была, конечно. Одна линия – один миллион рублей. Дорого. Сейчас одна такая, я как-то интересовался, стоит 6,5 миллиона и стала ещё совершенней. Шевчук написал бумагу, мы купили, и дела у нас пошли.
Сейчас на Быстринском ГОКе стоит передовое оборудование не только российского производства – из Финляндии, Швеции, Японии, техника из Южной Африки, Канады, Китая, Индии, Германии.
Я как-то вёл учёт, сколько мы за 14 лет взяли погонных метров проб. Я дошёл до расстояния между Газ-Заводом и Читой – 500 километров керна – и потом сбился. Сейчас, наверное, 700-800 километров распилено. Сотни тысяч издроблено.
Пробы положено хранить. Керн хранится весь и до того момента, как месторождение будет закончено. А когда оно будет закончено – нас уже не будет. Хранятся и дубликаты проб. Новую скважину уже не перебуришь, а пропуск пробы недопустим, особенно, если это рудные материалы. Каждый отчёт при проверке запасов проходит в Москве мощнейшую экспертизу. А там сидят не зубры, а вообще мамонты, которых обвести не получится – они каждую циферку проверяют. Так что сама понимаешь, опозориться недопустимо.
Меня не было в Чите, когда уезжала наша группа на защиту. Ребята рассказывают – приобрели 14 больших, чуть ли ни немецкого или английского производства, кофров, мощные чемоданища с хитрыми цифровыми замками. Все материалы кое-как поместили в эти 14 чемоданов. Как их везли в Москву, потом в Москве доставляли в ГКЗ (государственную комиссию по запасам полезных ископаемых - прим. авт.) – это отдельный разговор, но прилетели оттуда с победой.
С Быстринским мне повезло. Не каждому выпадает такая удача.
Я после запуска ГОКа в 2017 году тут же написал заявление, сказал – хватит. Когда мне дали на руки трудовую книжку – я её не видел 300 лет до этого, она всё время по кадрам где-то болталась – просто для интереса посчитал: с того дня, когда появилась первая запись «Принят рабочим в геофизическую экспедицию Украинской академии наук», до увольнения прошло практически 60 лет и 2 месяца. Так уж, наверное, хватит?
Я считаю, что мне вообще повезло в жизни. У меня было в жизни три месторождения крупных – Удокан, Чина и Быстринское.
В своё время кто-то из наших очень крупных экономистов, академик с армянской фамилией (он приезжал много раз в Читу) сказал: «Удокан не вовремя открыт. Это месторождение не сегодняшнего дня». Ведь любое месторождение – понятие не геологическое, а экономическое. Мне до сих пор не верится, что его время пришло.
Второе – Чина, Чинейское месторождение. Я его начинал практически с нуля, молодым пацаном, мне было 25. В тот год у меня было три горняка, собака, зимовьё и много взрывчатки. Прожили там без вертолёта, без почты, без людей – начиная с середины мая до глубокого октября. Но летом сумели вскрыть каналами на взрыв руду – руду хорошую, в которой была обнаружена, кроме золота, меди и никеля, платина. Чина ещё ждёт.
А с третьим мне повезло, не каждому выпадает такая удача. Для человека, который посвятил этому жизнь, это…
Многие не понимают: «Ну а что, ну открыли ГОК». Я им показываю фотографии – ребята, вот здесь мы ходили, а сейчас смотрите, какая фабрика здесь стоит! И для геолога большое счастье, если на его веку удалось пройти путь от первой скважины до строительства ГОКа.
Фото: из личного архива Владимира Павлыка

На правах рекламы