Евгений Александрович не ходил по зданию музея — у него были больные ноги, он сидел в фойе на стуле спиной к окну и писал отзыв в книге. Я подошёл к нему, поздоровался и спросил:

— Я из газеты. Можно вас сфотографировать?

В ответ на это Евтушенко с порога устроил мне экзамен.

— Можно, — говорил он жёстко, — только если вы скажете, кто из писателей был в Чите.

Я мгновенно выдал: «Солженицын». А затем задумался. На ум приходили имена авторов, выражающих в последнее время неприкрытые антироссийские взгляды. Не хотелось уделять им много внимания, но случайно произнёс: «Дмитрий Быков (признан иноагентом на территории РФ)… Если его вообще можно назвать писателем».

— Ну а что же, можно, — подхватил поэт. — Он очень образованный человек. Книгу о Пастернаке написал хорошую. Просто у него много лиц.

— Я, наверное, увидел не то лицо.

Как и обещал, Евтушенко позволил сфотографировать его. Хотя и не оставил мою работу без замечания. Когда я попросил слегка повернуться, он строго ответил: «Вообще-то фотограф должен ходить вокруг объекта съёмки, а не заставлять его поворачиваться к нему». На что я возразил: «Но в таком случае хорошая фотография не получится, потому что свет падает со спины». «Экзаменатор» согласился и позволил мне сделать несколько кадров.

В этот момент вышла его жена, и я случайно узнал, что они собираются поехать в Музей декабристов. Без спроса последовал за ними. На новой локации гостей города радушно встретила бывший директор музея, ныне старший научный сотрудник Нина Козлова.

Они прошли в центр зала на первом этаже. Евгений Евтушенко сел перед картиной «Восстание декабристов на Сенатской площади» и долго и внимательно слушал рассказы Нины Степановны о том, какие детали изобразил на полотне художник Мельников и чьи портреты висят на соседней стене. Когда разговор зашёл о послании Пушкина декабристам, поэт перехватил инициативу беседы.

— Когда я приехал в Белоруссию, мне корреспондент «Известий» подарил автограф Пушкина… — начал рассказывать Евгений Александрович. — А потом я там нашёл своих бабушек — сестёр моего деда Ермолая Наумовича Евтушенко — белорусского крестьянина, жившего в селе Хомичи. Он был такого «чапаевского» склада. Попадал в плен немцам, бежал оттуда. Получил три Георгиевских креста — это редкий случай. После этого был комбригом… Его расстреляли в 1938 году.

Поэт хотел было закончить, что реабилитировали деда только в 1957-м, но не договорил: накрыли воспоминания из собственной жизни. Он говорил сумбурно, мысли его то и дело перескакивали с одной на другую: было видно, что пережитые события до сих пор находят эмоциональный отклик в его душе.

— Однажды я писал свой роман о путче 1991 года, и вдруг у меня поползло из факса письмо с надписью «Совершенно секретно». Это был донос на меня, подписанный Андроповым, — говорил Евгений Евтушенко. — Он же писал сонеты, очень плохие. Поэзия ведь — это открытие души, а он закрывался стихами. Было видно, что он человек сухой. Так вот, это было письмо по поводу баллады о стихотворении Лермонтова «На смерть поэта». Он говорил, что я изображаю его в роли Бенкендорфа, а третьим отделением изображаю КГБ. И он сказал неприятную вещь: «Ясно, что стихи Евтушенко провоцируются нашими врагами из-за рубежа».

— Так вот вы какой, Евгений Александрович! — пошутила музеолог.

— А у меня никогда не было ни одной антироссийской мысли, — продолжал собеседник. — Бюрократия мне не нравилась — это другое дело. Я подумал: «Боже мой. Он находился на таком месте, у него было столько осведомителей, и он даже не мог понять, что я за человек?» Они жили в мире собственных представлений о людях. Придумали врагов, чтобы оправдать своё существование и закручивание гаек! Вот и всё. И так же делает полиция в мире до сих пор. Та же самая американская система…

По всей видимости, компания сотрудницы читинского музея и парочки журналистов в лице нас с Катей Фоминой показалась Евтушенко достаточно располагающей к разговору, потому что дальше от него последовали чрезвычайно откровенные подробности его жизни в США, общения с Робертом Кеннеди и политических интрижек государственного масштаба, свидетелем и даже участником которых ему довелось побывать. Спасибо Кате, которая по моей просьбе всё-таки записала большую часть беседы с поэтом, и теперь её можно воспроизвести дословно.

По счастливой случайности у меня в багаже лежала моя книга с фотографиями 80-90-х годов, которую я отпечатал только год назад, – «Область Ч.». Я спросил у Евгения Александровича, могу ли я подарить ему это издание. Приняв подарок, он стал рассматривать его, как будто никуда не торопился, а затем заговорил со мной гораздо мягче, чем при знакомстве.

— Очень хорошие, замечательные фотографии, — отозвался он. — Мы с вами очень близки как фотографы.

— Спасибо, — поблагодарил я.

— А это где, в вытрезвителе? — спросил он, рассматривая один из снимков.

— Нет, это психбольница читинская. Я газетный фотограф, мы снимаем всё — просто жизнь.

— Газета вас не испортила. Очень хорошо. Замечательная, профессиональная съёмка, — продолжал он, глядя на снимки и показывая их своей жене. На одной из страниц ему попалась фотография с ребятишками на площади Ленина, лежащими в дырках слепленного из снега числа «1994». — Признайтесь честно, вы их туда специально…

— Это постановочная фотография? — подхватила жена.

— Я вас сегодня пытался поставить в краеведческом музее. Конечно, я их туда засовывал!

Все рассмеялись. После этого Евгений Александрович разрешил мне фотографировать его и на сцене во время концерта, и за кулисами, и в палатке, где он отдыхал.

Евгений Евтушенко с творческой командой был в пути со 2 июня. В Чите его ожидало уже 20-е выступление. После он садился на поезд и ехал до Владивостока, оттуда в бухту Находка, а затем на самолёте в Москву. 3 октября был запланирован заключительный концерт в «Лужниках». Поэт объяснял, что это турне проходит в рамках слияния двух праздников — 70-летия Победы и Года литературы, ведь именно во время Великой Отечественной войны выросла крупная плеяда поэтов-фронтовиков.

В интервью Екатерине Фоминой и во время творческого вечера в «Мегаполисе Спорт» Евтушенко рассказывал, что встретил войну 9-летним мальчишкой.

— В 1941-м стоял на крыше московской 254-й школы и тушил немецкие «зажигалки». Так делали и Володя Высоцкий, и Андрей Вознесенский. Тогда я только закончил первый класс. Потом мама меня отправила на станцию Зима в Сибирь — на родину, куда я, маленький, четыре с половиной месяца добирался через бомбежки, иногда через горы трупов, — вспоминал поэт.

Выступая перед читинцами, Евтушенко попросил публику запомнить одну пророческую фразу сибирского писателя Виктора Астафьева: «Самое страшное, если мы начнем врать о прошлой войне, тогда будущая может быть ещё страшнее».

Евгений Александрович ушёл из жизни через два года после этого, 1 апреля 2017-го, в возрасте 84 лет. Через две недели после этого я проезжал мимо его станции Зима и сделал несколько фотографий. Сейчас от Москвы до неё можно доехать за пять суток…

В Музее декабристов и краеведческом музее до сих пор сохранились отзывы, которые 10 лет назад оставил на добрую память великий советский и российский поэт. А у меня дома хранится книжка со сборником стихов поэтов-«шестидесятников», которую я купил после его концерта. В ней на форзаце, заметив наши одинаковые инициалы, Евтушенко написал: «С благодарностью ЕЕ № 2 за прекрасную книгу фотографий».