К тому году Мраморное снискало печальную славу. Первый раз о лагере для заключённых рассказал на страницах нашей газеты «Комсомолец Забайкалья» Рустам Кахоров. Это было 3 марта 1988 года. В своей публикации он утверждал, что содержались здесь только «политические», так как работа была слишком ответственной, и уголовникам её не доверяли. А в конце января 1989 года сходную информацию опубликовал в материале «Комсомольской правды» Владимир Сунгоркин. Версию о политзаключённых попытался опровергнуть в «Забайкальском рабочем» Леонид Фадеев, но точка в вопросе поставлена так и не была, и «Комсомольская правда» вновь возвращалась к этой теме. Все ждали ясности и правды, добыть которую можно было только в засекреченных документах, могилах навсегда ушедших свидетелей и в памяти тех, кто оставался жив после заключения.

Я не помню, откуда я узнал, что к Мраморному ущелью летит «Комсомольская правда» и четыре крупнейшие телевизионные компании мира. Но в то время в «КП» работал наш бывший редактор Валерий Симонов, и, позвонив ему, я договорился о том, чтобы в экспедицию взяли меня и корреспондента Ольгу Китову. По пути к нам присоединился собственный фотокорреспондент ТАСС Владимир Саяпин, который как раз находился в командировке в Чаре. Возглавлял миссию уже упомянутый Владимир Сунгоркин.

Из Новой Чары до ущелья иностранцы, «Комсомолка» и ещё двое бывших зэков из лагеря, отозвавшихся на клич газеты, добирались на большом вертолёте Ми-8, мы же с Китовой и Саяпиным летели на малом Ми-2, пока пилот не высадил нас на загромождённом осколками скал русле Среднего Сакукана. Мы остались ждать его возвращения на одном из камней, немногим больше и ровнее лежащих рядом.

Тут и происходит непредвиденное. Володя начинает фотографировать Ольгу, но вдруг оступается и скатывается по льду в реку. Смотрю — он по горло воде, а ростом, на минуточку, выше меня на голову. Не подумав, бросаюсь на помощь, но вместо этого тоже соскальзываю вниз, с одним фотоаппаратом на шее и ещё с двумя в сумке.

Позднее Китова напишет в очерке, что вода в Среднем Сакукане была пронзительно ледяной. Оно и понятно — север Забайкалья, октябрь, лёд. Но, видимо, на адреналине этого холода я не почувствовал. Как и забыл, что не умею плавать. Выбрался на камень, помог Саяпину и давай выливать из пострадавшей аппаратуры воду. Широкоугольную «Практику» и панорамный «Горизонт» было уже не спасти. Лишь недавно купленный «Никкормат» каким-то чудом уцелел и продолжал фотографировать. Благо, плёнка в закрытых катушках осталась невредимой. А вот заправленная в фотоаппарат всё же пострадала: теперь разводы на снимке улетающего от нас вертолёта и на всех предыдущих кадрах напоминают об этом несчастливом инциденте. За нами, дрожащими, вскоре прилетели. Почему-то из памяти совершенно выбило, кто и в какой момент поделился с нами запасной одеждой, но по ущелью, не считая промокшей обуви, мы передвигались уже сухие.

Для себя же экспедицию я заранее считал провальной: с одним объективом-«полтинником» добиться выразительности и необычности кадров было сложно. И как будто этого было мало, я ещё и сам допустил ошибку: выливая воду из «Никкормата», забыл закрыть крышку от слота для батареи под зеркалом, и все фотографии получились с чёрной полосой сверху. Впоследствии пришлось их кадрировать. Настроение было испорчено, работа не шла. Мне казалось, что я ещё вернусь в Мраморное ущелье снова, что это не последний раз. Теперь я понимаю, что работать нужно всегда так, как будто второго шанса уже не будет. У меня, как показала жизнь, за 35 лет его так и не появилось. Тем не менее получившиеся снимки уникальны уже тем, что сделаны были одними из первых.

А место было необыкновенное. С высоты птичьего полёта нам открывалась вся красота и суровость девственной природы севера: нетронутая тайга, древние складки гор и длинные извилины ущелий-морщин. От этого же становилось жутко, ведь при всём желании даже самым смелым и отчаянным заключённым лагеря было просто некуда бежать. Как покажут полученные нами документы под грифом «секретно» и «совершенно секретно», по приказу начальника управления Борского исправительно-трудового лагеря МВД СССР инженера-подполковника Мальцева от 4 мая 1949 года в этой местности были сформированы три отдельных лагерных пункта: «Мраморный ключ» на 850 человек, «Гора» — на 1000 человек и «Сосновый бор» на 600 человек. А уже 9 августа по новому приказу к 1950 году лимиты наполнения зэками должны были увеличиться в первых двух лагпунктах до 2000 и 1500 человек соответственно, а «Сосновый бор» должен был быть реорганизован, именоваться отныне как «Синельга» и быть рассчитан также на 1500 заключённых.

Вдоль русла реки, в которую я окунулся несколько минут назад, тянулась лежневка, которую в своё время прокладывали (ценой своего здоровья и жизней) заключённые. Она упиралась в мост, обвалившийся посередине в воду, а затем продолжалась на противоположном берегу. Эту вторую часть дороги называли серпантином. Где-то в его начале были закопаны тела двух людей. На табличке одной из могил можно было разобрать, что в июле 1949-го здесь похоронили ефрейтора Петлеваного, погибшего «на боевом посту от злодейской руки». Его могилу венчала красная звезда, опутанная проволокой. А чуть выше, спустя месяц, была похоронена геолог Нина Азарова. В конце этой длинной дороги нас, как и тех, кого ссылали сюда 40 лет тому назад, ждал лагерь — «Мраморный ключ».

Что меня поразило больше всего — деревянные постройки за четыре десятка лет почти не сгнили, не почернели, словно время здесь остановилось. Стояла гробовая тишина, горный снег слепил глаза, и между лопаток, как писала Ольга Китова, гнездилось чувство, что кто-то незримо держит нас на мушке, хотя лагерная вышка уже давно разваливалась. Сохранились домики, сложенные из брёвен: в них жили специалисты, геологи, начальство, охрана и те заключённые, которые работали в штольнях. Остальные жили в палатках.

Здесь мы подходим к самому интересному. Как я уже говорил, в экспедиции были два видавших лагерную жизнь человека: дядя Костя и дядя Миша, «наши урки», как мы называли их между собой. Они-то и рассказали нам, что особый пласт попадавших сюда зэков работал на урановом руднике. Сколько добывали руды, было доподлинно неизвестно, но «наши урки» вспоминали, что работы шли круглые сутки, смена без перерывов и перекуров длилась 8 часов. Тем, кто участвовал в «спецстроительстве», полагались «спецпайки»: масло, мясо, сгущённое молоко. Но у основной массы заключенных не было и таких «привилегий». Инженер-подполковник Мальцев распоряжался увеличить продолжительность рабочего дня до 11 часов в сутки и разрешал задерживать отдельные бригады ещё на два часа, если те не выполняли дневного норматива. И хотя запрещалось выводить зэков на работу «в непочиненной обуви и одежде», их спокойно могли погнать этапом в злую стужу (когда часть колонны была без рукавиц и в холодной обуви) и с дефицитом продовольствия. Чем это кончалось, можно даже не комментировать.

Ночь наша команда провела в старом зимовье вблизи лагеря для заключённых, ещё одну — в пионерском лагере в Чаре. При попытках докопаться до истины во всех компетентных ведомствах нас, журналистов, спрашивали: «Ну что вам сдался этот лагерь? Обычный. В таких сейчас уголовники содержатся, съездите, посмотрите». И да, познакомившись с документами и с самими заключёнными, опираясь на «достоверные источники», мы приходили к выводу, что в лагере «Мраморный ключ» политзаключённых не было. И хотя выполнявшаяся там работа была, как отмечал в своей публикации Рустам Кахоров, «слишком ответственной», привлекались к ней всё-таки уголовники. Помню, как приехавшие с нами иностранцы-телевизионщики даже расстроились из-за этого факта, ведь им хотелось хлеба и зрелищ, мрачных подробностей о беспощадных сталинских репрессиях. Но, как правильно написала в своём очерке Ольга Китова, разве могли мы через десятилетия без сомнений, с чистым сердцем разобраться в том, насколько уголовные дела были «уголовными», а политические — «политическими»? Нет, не могли... Не хочется повторять размышления своей коллеги — её материал в трёх частях был опубликован 25, 29 октября и 1 ноября 1989 года в газете «Комсомолец Забайкалья». Приведу лишь её заключительную мысль: мы искали правду не для того, чтобы поставить на месте лагеря памятник «уркам», а для того, чтобы не дать этой странице истории страны, пусть даже жестокой и несправедливой, раствориться в небытие. И Китова призывала сохранить эту память такой, какая она есть, «иначе вновь своё место на лагерной вышке займёт новый караульный».

…Вернувшись из экспедиции, я окончательно осознал, что съёмка не удалась. В 2008-м вместе с Борисом Кузнецовым — представителем компании, которая разрабатывала Чинейское железорудное месторождение, и телеканалом «Альтес» мы попытались снова туда добраться. Доехали на вездеходе до моста, а дальше нужно было идти несколько километров пешком. Не успели — стемнело. И возможности оставаться дольше у нас не было. Прошло уже много лет, а я продолжаю видеть сны про Мраморное ущелье. Меня всё ещё тянет туда. Хочу вернуться и провести съёмку так, как должно было быть с самого начала.

P.S.: Для тех, кому интересна тема Мраморного ущелья, сталинских лагерей и добычи на севере Забайкалья урана — журналист Анатолий Снегур в 2010 году издал книгу «Ключ Мраморный», в которой собрал основные вехи этой истории. В этой же книге перед содержанием автор даёт ссылки на первые упоминания о Мраморном в газетах. Книгу можно найти в библиотеках края, в частности, в Пушкинской библиотеке Читы.

Тему же сталинских репрессий в проекте «О чём молчат фотографии» я уже поднимал — ранее показывал фоторепортаж с места массового захоронения репрессированных вблизи Смоленки. Кто не видел, может посмотреть его по этой ссылке.