Александра Родионова дала слово в рамках проекта «Редколлегия» на «Чита.Ру»

Гостем очередного проекта «Редколлегия» на «Чита.Ру» стала участница СВО, врач, организатор здравоохранения Александра Родионова. Нам кажется важным, чтобы ее соображения о развитии систем здравоохранения и образования, ее впечатления от работы на переднем крае СВО узнали как можно больше людей. Поэтому предлагаем вам расшифровку этого важного разговора. — Вы работали в Минздраве России достаточно долго и занимались вопросами медицинской помощи детям? — Да, у меня было два блока в Минздраве России. Это кадровый, связанный с медицинским высшим образованием. Второй блок был связан с организацией детского здравоохранения. Это амбулаторное звено, в котором очень много межведомственных вопросов, таких как школьная медицина, профилактика, вовлечение детей в деструктивный контент, реабилитация детей. — Почему вы ушли из Минздрава? — Пошла на СВО. — Это какой-то эволюционный процесс? Или щелкнуло, что началась специальная военная операция и вы должны быть там? — И то, и то верно. Потому что это состояние, когда ты хочешь находиться там, где служат и где ты нужен, оно, наверное, с детства формируется. У меня по жизни еще со школьной скамьи было желание помогать. Я была волонтером, достаточно долго была организатором добровольческой деятельности, участвовала в разных историях, связанных с ЧС и коронавирусом. Когда началась СВО, я уже курировала детское здравоохранение, и было поручение президента по организации медицинской помощи детей на новых территориях. Я была командирована на Донбасс, в Новороссию для организации помощи детям и эвакуации детей. Первый год я занималась там детьми. Когда поручение президента было реализовано, было доложено президенту о том, что мы помогли регионам организовать помощь, о том, что мы провели диагностику достаточно большого количества детей, о том, что дети эвакуированы и пришло время возвращаться. А я просто не смогла вернуться. Я понимала, что мы там очень нужны, нужны как медики, нужны как люди, которые поддержат. Я видела, как коллеги — местные врачи, врачи, которые ушли на фронт, чувствуют, что человек, который вроде как бы из большого кабинета чиновника рядом с ними стоит, так же защищает, оказывает помощь, эвакуирует. Мне казалось, это придает какой-то силы и уверенности нашим ребятам. — Сколько времени вы провели в итоге в зоне СВО? — До весны этого года, 2,5 года в общей сложности. — Вы сказали, что вас командировали туда. Это было указание или вас спрашивали — поедете, не поедете? — Было поручено организовать работу. Я вызвалась. В принципе, это поручение было инициировано нами. Мы понимали, что нечего ждать, нужно заходить, помогать детям. Понимали, в каких условиях там дети, они не получали медицинскую помощь очень много времени. — Какое было первое ощущение от того, что вы там увидели? — Я увидела, что у детей нет детства, нет условий, чтобы просто играть, радоваться жизни. Конечно, они это делали, учились. Мне тогда очень захотелось вернуть им детство. Я сама мама двоих сыновей. Я понимала, что чувствуют мамы и жены тех ребят, которые уходят защищать нашу страну, как им страшно, как им больно. Особенно когда ребята не возвращаются. И тогда, встречаясь с мамами, я дала им слово, что я сделаю всё возможное, что от меня зависит, чтобы как можно больше их сыновей вернулись. Я думаю, что свое слово сдержала. — В каких условиях приходилось работать? Это полевые госпитали, как я понимаю? Насколько вы были готовы к работе в этой ситуации? — На службу я ушла санитарным инструктором на линию соприкосновения в группу эвакуации. Это непосредственно линия фронта, блиндажи, медицинский батальон. Условия соответствующие. Но вы знаете, медицинские работники — такие люди, которые, когда идут учиться в институт, априори понимают, что готовы и могут работать в любых условиях. Это их долг. Адаптировалась очень быстро. Нас было немало. Много добровольцев, медсестер, фельдшеров, которые просто по воле души ушли на фронт помогать. И мы друг друга поддерживали. И мы до сих пор общаемся. Мне кажется, это мои лучшие друзья. За всю мою жизнь. — На линии боевого соприкосновения уже со взрослыми, естественно, работали? — Да, конечно. Ну и дети тоже поступали. Это самая болезненная тема. В прифронтовых районах всё равно остаются семьи, дети, по разным абсолютно ситуациям. Кто-то просто не хочет покидать свой дом, кто-то говорит, что у их там отец, муж воюет, они отсюда никуда не уедут, это их право. И бывало и такое, что дети страдали от обстрелов, и пожилые люди страдали. Мы оказывали помощь всем, и гражданским тоже. И дальше эвакуировали уже в Луганск. К сожалению, пока я была на фронте, не стало мамы. И я приняла тяжелое для себя решение вернуться. — Почему тяжелое? — Очень важно для меня было там остаться еще, потому что мне казалось, что та работа еще не завершена. Но совпало два фактора. Уход мамы, и начало президентского проекта «Время Героев». Президент сказал, что мы нужны здесь. Я нашла себя, работаю сейчас в системе образования. Одно направлений моей работы — это профилактика вовлечения детей в деструктивный контент. Мы понимаем, что это одно из направлений войны. Войны за умы наших детей. Это тоже фронт, более тяжелый, более суровый. Как научный сотрудник я занимаюсь выстраиванием системы реабилитации участников СВО. — Это прежде всего медицинская реабилитация? — Сейчас нет понятия отдельно медицинской реабилитации. Сейчас мы говорим о комплексной реабилитации. Мы прекрасно понимаем, что медицинский блок не может быть оторван от социально-психологического, от трудовых вопросов. Молодой парень, сильный, здоровый, с какими-то травмами может полноценно, уверенно себя чувствовать, если он счастлив в семье и работает, а не только если ему сделали протез. Поэтому реабилитация у нас комплексная, вся система построена на этом. — Я интуитивно сравниваю это с ситуацией после афганской войны в конце 80-х начале 90-х. Я еще совсем маленьким ребенком был и мало что помню, но много читал про это. У меня сложилось впечатление, что сейчас государство более системно подошло к вопросу именно реабилитации, возвращению людей. — Я бы даже сказала, что таких мер, как сейчас, не было никогда. Наш президент подошел к этому вопросу системно. Он действительно говорит о том, что это люди, которые изначально у себя внутри сформировали очень грамотные, правильные ценности, и их нужно поддерживать. Что касается реабилитации, мы понимаем, что медицина у нас далеко шагнула вперед. Есть такие технологии, и они развиваются, это стимулирует нас к развитию. Мы понимаем, что независимо от того, какую травму получил человек, он может практически в любых случаях полноценно жить. Это касается не только военнослужащих, но и детей, инвалидов детства. — Что самое сложное в этой комплексной реабилитации с вашей точки зрения? — Первый шаг, самый сложный — это поверить и сформировать готовность к лечению. Им больно, им тяжело. Они пережили достаточно тяжелые моменты. Заставить себя встать на ноги и пройти этот путь восстановления… На этом первом этапе очень важно быть рядом. Речь идет о поддержке не только тех, кто участвовал в специальной военной операции, но и об их семьях, об их детях, женах, матерях. Причем о тех семьях, в которые бойцы вернулись, и о тех семьях, в которые, к сожалению, они не вернулись. Это отдельный блок работы. — У вас нет ощущения, что здесь менее активно ведется работа? Или всё в порядке? — Мер поддержки достаточно много. У нас дети участников СВО имеют отдельную квоту поступления в колледжи и вузы. Это возможность учиться. Почему это важно? Молодой человек, мужчина, муж, отец, когда находится в зоне боевых действий, что для него самое важное? Понимать, что в семье всё хорошо. Как только начинаются проблемы в семье, естественно, и страдает выполнение боевых задач. Я сама являюсь матерью участника СВО — мой старший сын сейчас ушел в зону боевых действий. Я понимаю, как важно нам разговаривать и спрашивать у членов семей, что им нужно. Просто прийти к мамам и спросить: «А что вам нужно?» Потому что зачастую мы стараемся много дать, и за этим не замечаем те простые мелочи, ту простую поддержку, которую нужно той или иной маме, той или иной жене, детям. — Вам не кажется, что иногда в регионах многовато бюрократии в этой нетривиальной работе? Или нет такой проблемы? — Есть, и в разных регионах она разная. Такая аналитика очень важна для нас. Мы с вами говорили, что первый этап самый сложный. И если на первом этапе человек будет сталкиваться какими-то препятствиями, мы его потеряем. И наоборот, если мы будем получать прямую обратную связь, если мы будем понимать, какие проблемы, с чем они связаны, почему они решаются, где тормозиться, и помогать выстраивать этот процесс непосредственно на земле, мы поможем и бойцам, и семьям пройти вот этот первый шаг. — Вы говорили о программе «Время героев». Президент говорил, что целью программы является применение этих навыков, которые человек получает на войне, в мирной жизни. А какие навыки человек с опытом участия может и должен привнести, с вашей точки зрения, в обычную мирную жизнь? — Всех людей, которые ушли на СВО, будь то кадровые военные или добровольцы, объединяют несколько вещей. Это умение брать на себя ответственность и принимать решения в любых сложных условиях. К этим факторам присоединяются любовь к родине, способность жертвовать ради общего блага, командная работа. Вот этого очень не хватает сейчас в мирной жизни. — А вы чувствуете, что они востребованы? Я постоянно чувствую, как не хватает людей, которые готовы принимать на себя ответственность — С одной стороны, рано еще об этом говорить, потому что сейчас только назначаются ребята. Вот мы выпустили первый поток, сейчас учится второй поток, выпускаются региональные программы «Время героев» — в Забайкалье она называется «Герои. Победы — Будущее». Большая часть ребят еще защищают нашу страну. Но мы уже видим первые результаты. У нас уже есть назначения, в том числе достаточно серьезные, крупные назначения, где мы видим, как эффективно работают наши коллеги, наши боевые друзья. Даже если взять ребят, которые воспользовались возможностью и взяли социальный контракт на реализацию какого-то своего бизнеса, он всегда социально ориентирован. Ребята всегда нацелены на то, чтобы работать во благо страны и народа, независимо от того, на муниципальном они уровне в бизнесе, в госкорпорациях, на производстве, или в школе. Это очень заметно. Конечно, система будет разворачиваться не одним днем. Но то, что уже сейчас ребята приходят, работают, объединяются в команды, помогают друг другу, это очень важно. — Вы учились, насколько я знаю, с нашим забайкальском Героем России Балданом Цыдыповым? Насколько тесно вы успели познакомиться? — С Балданом мы очень дружны. У нас вообще сложился потрясающий набор, мы очень сплотились. Балдан тоже занимается общественной деятельностью и детьми, в том числе молодежью. Поэтому у нас было много точек соприкосновения, совместных мероприятий, и мы много говорили о том, что после завершения программы «Время героев» мы продолжим вместе работать. — Много приходилось общаться? Я просто не представляю, как построен учебный процесс. Вы ходили в какие-то аудитории? Как это происходило? — Да, у нас на протяжении этих двух лет были модули, в том числе выездные. Мы находились вместе, вместе ездили, даже ходили на ледоколе на северный полюс, выезжали в горы, проходили разное боевое слаживание, хотя нам на это нужно достаточно меньше времени. Мы выезжали по регионам и работали в регионах. Поэтому на протяжении двух лет мы общались очень много, очень плотно. — Вернемся к практической деятельности, к здравоохранению. Грешно было бы не поговорить с вами об этом. В чем, с вашей точки зрения, основная проблема в организации здравоохранения именно в регионах? — Если говорить в целом по России, это, с одной стороны, дефицит кадров. Очень много программ сейчас, которые нацелены на строительство, реконструкции зданий, больницы, амбулатории, на новое оборудование, на строительство ФАПов, в том числе модульных конструкций. Но без мотивированных, квалифицированных кадров это все теряет свою суть. Поэтому я для себя вижу основную задачу: это, с одной стороны, повышение престижа профессии. А с другой стороны, для медицинских работников, где бы они ни работали, должны быть созданы все условия. Не только красивые стены, но и график работы, возможность отводить в сады и школы своих детей, возможность работать второму члену семьи. На самом деле много медицинских работников хотят уехать в село. Я сама в какой-то период жизни думала уехать. Поэтому первое это, конечно, кадры. У нас есть много регионов, и Дальний Восток в том числе, где много отдаленных территорий. И здесь нужно говорить о доступности. Сейчас много технологий, и мы, кстати, по реабилитации прорабатываем этот вопрос, удаленного мониторинга и оказания помощи. Это очень важно для своевременного выявления патологий. Вопрос отдаленных территорий, доступности, он тоже очень важный. На Дальнем Востоке работы предстоит очень много. — Вы упомянули историю про желание врачей работать на селе. А сейчас поколение, наверное, немножечко другое. И мы знаем проблему в Забайкальском крае, которая как раз говорит о том, что не всегда просто заманить выпускника медакадемии на село. Для этого уже есть программа «Земский доктор», есть система арендного жилья. Каждый глава муниципального района или округа заинтересован в привлечении врачей. Чаще всего они за них сражаются. При этом регионы Дальнего Востока, Забайкальского края в том числе, сталкиваются с сокращением населения, и часто тот фонд здравоохранения, который был создан в Советском Союзе, уже неактуален. То есть стоят огромные больницы, в которых мало людей. Эти факторы говорят о том, что система здравоохранения всё равно должна будет модернизироваться, она должна будет меняться, должна развиваться телемедицина, чтобы часть услуг пациенты получали удаленно. Насколько это, с вашей точки зрения, большой вызов для системы здравоохранения? Насколько она к нему готова? — Очень хочется верить, что село будет продолжать развиваться. Мне кажется, это один из важных треков вообще развития нашей страны. Но это комплексный вопрос. А если говорить про развитие здравоохранения, отдаленные территории, конечно, у нас сейчас активно развивается телемедицина. Система к этому готова. Готовы ли сами медицинские работники? Вы правильно сказали, не всегда понятен трек. Ну, то есть я учусь шесть лет в институте, потом два года, а то и больше в ординатуре для того, чтобы что? Я должна прекрасно понимать, что я, отучившись шесть лет, могу пойти в поликлинику, может быть, даже куда-то в отдаленное село и там получить определенный очень неплохой опыт. Потому что, допустим, если взять меня, самый свой мощный опыт я получила именно без условий, без оборудования. Это тот базовый медицинский опыт. А дальше врач должен понимать, что он имеет возможность поступить в ординатуру, пойти на следующий этап, работать, а на его место придут другие молодые люди. Вот этого понятного трека сейчас не хватает нашей молодежи, и они все боятся ехать в села, потому что не уверены в своем будущем. — Это, конечно, важная история. Она касается не только системы здравоохранения, она касается вообще всей государственной системы, начиная с того, что там будет делать врач, кроме работы, куда пойдут его дети, чем он будет заниматься в свободное от работы время, где он будет жить, в каких условиях он будет жить. Я, кстати, вижу, что власть этим занимается. И вы упомянули учителей. Это вообще самые главные люди на селе — врач и учитель. Без них вообще ничего не будет. Вот убери их, и это просто пустая территория. И здесь, наверное, в том числе и на уровне законодательства что-то нужно? — Конечно. Что-то у нас хорошо урегулировано на федеральном уровне, но, возможно, где-то в каких-то регионах не дорабатывается. А есть вопросы, которые ждут и требуют федерального регулирования, изменений в законодательных актах. Например, равные права для всех медицинских работников. У нас сейчас в рамках законодательства определенные льготы, будь то льготная пенсия и так далее, имеют только медицинские работники, которые работают в медицинской организации больниц, поликлиник. А у нас есть организации социального направления. Это психоневрологический диспансер, хосписы, дома-интернаты, детские сады для особых детей. Там по штату предусмотрен медицинский работник, иногда врач, иногда это фельдшер или медсестра. А так как это не медицинская организация, у нас медицинский работник лишается даже льготной пенсии. Это несправедливо. Это ровно такой же врач, как и в поликлинике. Здесь требуется законодательное урегулирование. По школьной медицине у нас есть поручение президента, это одна из самых тяжелых работ. И, к сожалению, в этом направлении идут сейчас либо пенсионеры, либо те, кто больше никуда не устроился. Нужно менять подходы. — Вернемся к организации помощи детям, которой вы занимались. Это вообще специфическая отрасль медицины, отдельное направление. Насколько у нас в стране четко выстроена система помощи детям как пациентам? Есть ли здесь какие-то глобальные проблемы или, в принципе, всё хорошо? — Всё хорошо не бывает никогда, всегда есть над чем работать. На мой взгляд, сейчас детям уделяется очень много внимания, и у нас выстроена помощь, начиная от профилактики до помощи при тяжелых заболеваниях. Тот же «Круг добра», где есть возможность бесплатно получать самые дорогостоящие препараты. С одной стороны, да, очень больших результатов мы добились. Возьмем помощь беременным. При тяжелых заболеваниях 10–20 лет назад ребенок просто не имел шансов. Сейчас не то что выживают, а в принципе дальше вполне хорошо развиваются. Но есть вопрос доверия и недоверия к системе здравоохранения. Столкнувшись с бедой (а болезнь, травма ребенка — это всегда беда, стресс, шок), далеко не все сейчас идут в поликлинику, а идут фонды, к знахарям, к гадалкам. Это вопрос доверия к медицине, который нужно решать. Любая мама должна понимать, что, если у нее случилась беда, она приходит к врачу. И, конечно же, мотивация персонала. У нас на считается более престижным работать в стационарных условиях. Поликлиника считается чем-то менее престижным. Это неправильно. На самом деле, врач первичного звена — это первый человек, который сохраняет здоровье, находится всегда рядом. — Да, это сложная задача — выровнять престиж по разным точкам работы врача. И раз уж мы заговорили про престиж, мне кажется, что для врачей очень много сделано за последнее время. Очень сильно усилена мотивация, прежде всего материальная. И это в современном мире очень важно. Я недавно проводил ярмарку вакансий в нашей медакадемии с ординатурой, со студентами последних курсов, вопрос: что для них является ключевым фактором? А для них зарплата критично важна. На первом месте стоит. Ну и здесь действительно многое сделано, будем честны. А вот с учителями какая-то другая история. У нас даже по указам президента зарплата врача должна равняться 200% от средней по региону, а у учителей почему-то просто средней по региону. Что нужно сделать, чтобы работа учителем стала не менее престижной и не менее обласканной властью, чем работа врачей? Это вообще можно изменить? Потому что учитель, конечно, появляется чуть позже в жизни любого человека, чем врач, но тем не менее учителя и их работа определяют то, какой будет наша страна в будущем. Это вообще наше будущее. — Здесь не то что можно или нельзя. Здесь обязательно нужно делать! И первый шаг уже сделан. У нас президент объявил о подписании указа об особом статусе учителя. Это первый важный шаг. Конечно, нужно выстраивать систему оплаты на уровне федеральных каких-то нормативов. Мне кажется, 200% от средней по региону это правильное направление, и с этим нужно работать. Потому что у нас ученые имеют такие показатели, у нас преподаватели высшего образования имеют такие показатели. И по поводу престижа профессии, и по поводу защищенности педагога. Мы видим, с какими сложностями сейчас сталкиваются учителя, каким иногда подвергаются нападкам. Учитель должен иметь возможность и право быть главным в классе, в образовательном процессе, это нужно закрепить законодательно. И выравнивание условий по оплате труда, как и в медицине. — Как вы думаете, возможно ли в каком-то ограниченном периоде времени изменить это отношение к учителю? — В любом случае нужно время. Но посмотрите, какая уже сейчас разница между младшими школьниками и студентами вузов. У нас уже маленькие детки начинают перестраиваться. Это видно в плане патриотизма, в плане отношения к стране. Такую же работу нужно проделывать и с уважением к старшим. Но здесь мало работы с детьми, здесь с родителями нужно работать. И именно поэтому мы говорим о законодательном регулировании. — Еще здесь даже, наверное, не вопрос, а реплика вам как человеку, который занят в системе госуправления. В этой учительской когорте есть еще одна категория — воспитатели в детских садах. Про них часто забывают, хотя с них вообще все начинается. И там, наверное, престижа еще меньше, чем у учителей. Это тоже огромная проблема. Комплекс проблем, связанный с оплатой труда и с отношением к этой работе. — Это сильно большая проблема, потому что у нас сотрудники детских садов вообще никак не защищены, вообще не относятся к какой-то льготной категории. Мы последние несколько месяцев с Министерством просвещения говорим об этом. И я ставлю себе такую задачу на ближайшие пять лет проработать вопросы именно системы поддержки сотрудникам детских садов. Это и воспитатели, и нянечки, и те же медицинские работники.