«Мы еще не достигли пика, который можно было бы зациклить». Интервью с лидером «Диктофона» Антоном Макаровым

Антон Макаров — основатель и лидер известной в узких кругах инди-рок-группы «Диктофон». Если вы еще не слышали о «Диктофоне», то многое упустили. Для ценителей текста — это настоящая находка: в песнях много лирических тем, таких как утрата, одиночество, поиск себя, разочарование и иногда ирония.

Антон Макаров сам по себе глубокий и вдумчивый герой своих же песен, который поет о любви, чаще безответной, экзистенциальных сомнениях, времени, человеческих слабостях и надежде сквозь боль.

По настроению и философии «Диктофон» напоминает Radiohead или The Cure. Однако у группы свой особенный почерк: больше нарратива, камерности, театральности, мрачноватости и эмоциональности. Их музыка — это не просто фон, она требует внимательного слушания, это песни, которые разговаривают с тобой.

На музыкальном фестивале «Голос кочевников», который прошел 11 и 12 июля в Бурятии, мы встретились с Антоном Макаровым прямо перед его концертом и поговорили о философии самого автора.

— Расскажи о своем детстве. Как и где оно проходило и какое самое счастливое воспоминание?

— Я родился в городе Жуковском. Самое счастливое воспоминание — мне 6–7 лет, я ночую у своей бабушки, недалеко от Жуковского, в Раменском. Просыпаюсь рано утром — и передо мной образ Иисуса. Он прям смотрит на меня, и слезы текут из его глаз. Слезы текут из моих глаз. Почему-то я помню этот образ Христа. Прямо вот просыпаюсь на спине, и он смотрит на меня.

— Ничего себе. А у тебя родители были набожные или почему именно такой образ?

— Родители у меня в целом набожные, да. Всегда след какого-то христианского мышления был в семье. Отец у меня староверской школы, поэтому у меня много друзей из этой среды. Я путешествовал по святым местам, давал концерты на Ямале. Бывал в Пустозерске, в святыне для старообрядцев. Поэтому, да, Бог важен. Бог — это круто.

— В какой момент в твоей жизни появилась музыка и почему?

— Она всегда была — по радио, по телевизору, на кассетах, которые родители слушали. У меня же она появилась из-за лени, наверное. Знаешь, когда первые аккорды научился играть, и смотришь на какого-нибудь Ричи Блэкмора — и он играет крутые соло, а тебе не хватает достаточно терпения и внимания, чтобы повторить эти соло, и ты начинаешь придумывать как будто бы свои.

— А что был за переломный момент, когда ты перешел от игры в барах к собственному проекту?

— Да мы до сих пор играем в барах иногда. А вообще, мы сидели в баре и придумали: «Давай сделаем „Диктофон“ как русскоязычный проект — с таким очень прочным советским прошлым, советского рок-клуба, городского рок-клуба, свердловских рок-клубов».

— Как бы ты описал стиль группы «Диктофон» человеку, который вообще никогда вас не слышал?

— Рок, поп-рок. И всё.

— А если говорить о какой-то чувственной составляющей, какие чувства передает «Диктофон»?

— Рок про любовь. Знаешь, мы часто путешествуем, и иногда таксисты и люди-обыватели… У них, понятное дело, нет ни времени, ни желания разбираться в этих изысках а-ля «гаражное», «инди» — они в этом не понимают. Поэтому, когда таксист везет нас и говорит: «А вы что играете?» — «Ну рок играем обычно. Классический рок». — «Здорово».

— От вас исходит такой флер эпохи романтизма, и вы кажетесь человеком будто не из нашего времени. На ваш взгляд, раньше было лучше, чем сейчас?

— Всё было лучше.

— Хорошо, а тогда что сейчас лучше, чем раньше? Хотя бы что-то одно есть или абсолютно ничего?

— Ну вот смотри, приведу пример. Записи шестидесятых годов сделаны на аналоговом оборудовании, которого в то время было достаточно. Оно всегда работало с искажением, неправильно. И сейчас мы всё пытаемся цифровыми штуками повторить эти искажения, эти неточности, шершавости.

Или там пошив одежды, книги, смыслы, я не знаю, фильмы. Есть хорошее современное творчество, но оно постоянно берет традицию. Может быть, я просто старею и становлюсь более консервативным, но, честно говоря, никогда не наблюдал за собой этого ощущения чего-то современного и желания к этому прикоснуться.

Да, у меня есть смартфон, но я даже не знаю, зачем нужна большая часть функций. Точнее, я понимаю зачем, но не хочу их использовать — мне это не надо. Я вообще бы отказался от телефонов, социальных сетей и прочего, если бы не было необходимости этим заниматься. Или нашел бы человека, который мог бы думать и писать так же, как я.

— В твоем творчестве не так много совместных песен с кем-то. А есть ли какой-то артист, с которым ты особенно хотел бы фитануть?

— Хотел бы джазовый сейшен с Гленом Миллером.

— Какая из написанных тобой песен сильнее всего отражает тебя самого?

— У нас готовится новый релиз к выпуску. Альбом начинается с песни «Начало рабочего дня» и завершается песней «Конец рабочего дня». И вот мне нравится «Конец рабочего дня». Она как-то очень и по смыслу, и музыкально — прям моя работа.

Она не супер-поп, не сингл, ничего такого, но мне нравится, что там есть монобарабаны, аналоговые синтезаторы, гитарная партия, соло, которое мне нравится, драм-машина — то есть какой-то купаж звуков, которые мне нравятся. И текст там тоже такой — и по партии, и по мелодии как-то он мне резонирует больше всего.

— Какие вы продуктивные! У вас же вот недавно совсем был новый альбом. А может быть, что-то из написанных уже песен, которые слушатели знают?

— Не знаю, нет такого.

— Опиши идеальные условия для того, чтобы написать музыку. Как это у тебя происходит? Ты садишься, начинаешь что-то наигрывать, и у тебя приходит в голову текст? Или сначала ты пишешь стихи?

— Знаешь, это всегда мучение жуткое. Потому что по факту ты пытаешься что-то сделать из ничего. На бумаге — ноль, в секвенсоре — ноль, то есть это пустота. И из этой пустоты ты находишь какую-то маленькую-маленькую зацепку: мелодию, строчку, аккорд, последовательность — и начинаешь это развивать и развивать. А потом понимаешь, что всё это полная фигня и не работает. И удаляешь. И так каждый день, попытка за попыткой, пока не наступит тот момент, когда ты завершаешь композицию и думаешь: «Да ну, это может быть». И то — не может быть, потом вкупе смотришь.

— Ты говоришь, что это мучение. Какой самый большой срок написания песни у тебя?

— Год.

— А что это за песня?

— Со второго альбома были очень долгие композиции по написанию. Там минимум полгода на каждую песню. Надо понимать, что мы работаем так: сейчас завершен уже финальный мастеринг альбома, который выйдет зимой, соответственно, рок-опера была готова еще осенью предыдущего года. Всё на полгода сдвинуто. Материал тоже пишется за полгода, и у меня есть достаточно времени, чтобы что-то подкрутить, подумать.

Я точно помню, что «Романс» долго писался. И нет такой формулы, что написал быстро — всем понравилось, а то, над чем сидел месяцами, прошло незамеченным. Бывали быстрые композиции, бывало, что делал что-то долго — и оно окупалось, а бывало, что не окупалось в плане внимания слушателей. И наоборот: что-то быстро сделал — и оно быстро зашло.

— Многие твои песни пронизаны чувством утраты и безответной любви, позитивных гораздо меньше. Как ты относишься к тезису, что вдохновение лучше черпать из боли?

— Слушай, я просто не очень верю во вдохновение. Безусловно, есть моменты — прет, не прет. Но это, по сути, какие-то биохимические процессы. Ты просто проснулся более мотивированным или работаешь в ограниченном времени. То есть ты не можешь сказать, что муза настигла, вот ходил я по лесу и нашел там вдохновение. Нет. Садишься, работаешь, как клерк. А что ты испытывал за день до этого — больно тебе, грустно, весело или радостно — это всё в моменте. Я не могу сказать, что обязательно надо испытывать боль, чтобы записать что-то хорошее. У нас, мне кажется, достаточно оптимистичный материал в целом.

— Что из своей жизни ты хотел бы стереть из диктофона памяти, так сказать? А что — зациклить на повтор?

— Я хотел бы стереть из памяти… (Некоторое время думает.) Знаешь, когда ты начинаешь руководить группой, у тебя что-то начинает получаться потихонечку, и ты попадаешь в гонку за своим же хвостом. Ты выпустил первый альбом с легкой руки, потому что он первый, необязательный. Потом выпускаешь второй — и думаешь, как не навредить шлейфу первого. Потом второй уже «окаменел», и ты думаешь, как не испортить шлейф первых двух. И ты начинаешь гнаться, куда-то бежать. Но это всё бес и дьявол, которые сидят на плече и говорят: «Давай делай круче, быстрее, резче».

И вот эти моменты бывали у нас в карьере острые. Хотелось бы не стереть, а чуть-чуть закруглить, отшлифовать, потому что иногда было прям жестко. У меня есть знакомые, более взрослые музыканты, которые до сих пор от этого страдают. Очень знаменитые рокеры. И я вижу, что они реально страдают.

А сейчас я от этого отошел. У нас есть менеджмент, есть издатель. Он занимается этими «гоночными» штуками, это его прерогатива. Мы же просто независимая группа: у нас ни продюсеров, ничего такого, никто нас за руку не вел. Всё сами делаем. И сейчас есть люди, которые всё это сглаживают. Я могу заниматься только музыкой, не отвечать за координацию, организацию и прочее.

— Так, это про стереть, а про зациклить — что бы ты хотел?

— Честно говоря, думаю, мы еще не достигли того пика, который можно было бы зациклить. Типа: «Вот он, пик! Ниже не упадем, выше не прыгнем». Поэтому не хочется ничего зацикливать. Зациклить — значит возвращаться, смотреть назад, а это хитрая тема. Да, может, я и консервативен, и группа тоже, но время движется вперед, и я не могу это игнорировать.

— Что ты скажешь своему сыну гипотетическому, когда у него впервые будет разбито сердце?

— А я дочку хочу.

— Тогда дочке?

— Я скажу: «Доча, мужчины как трамвай. Ушел этот — придет следующий, обязательно».

— Какая твоя самая неудачная строчка, которую ты любишь как родную?

— Честно говоря, я не испытываю особой любви к своим строчкам. У меня нет такого, что я на сцене думаю: «Ах, какая фраза!» Когда мы выступаем, я транслирую тексты, и в голове куча задач. Конечно, ты проживаешь эти строчки, но когда они написаны, записаны, выпущены — все переживания остаются там. Я стараюсь не возвращаться.

— Если бы песня могла съесть своего автора, то какая композиция «Диктофона» сожрала бы тебя?

— Да меня хрен съешь. Это я их ем на завтрак.

— Не сомневаюсь. Хорошо, давай так — какая могла бы надкусить?

— Знаешь, мне трудно так относиться к песне. Песни как дети. Есть ребенок оголтелый, но ты можешь сказать: «Будешь сидеть дома до конца жизни». Я могу себе позволить как автор просто не исполнять песню, не давать ей хода. А с какой-то песней, наоборот, она может созреть и обрести новую жизнь.

— То есть нет какой-то травмирующей композиции, которую было бы тяжело исполнять?

— Нет. Это всё травмирующее.

— Если бы ты был музыкальным инструментом в чьих-то руках, то в чьих хотел бы быть? И что бы хотел, чтобы на тебе сыграли?

— Я был бы балалайкой в руках лесного медведя.

— Какой главный урок ты усвоил в жизни?

— Что любовь — это работа. Как бы куце это ни звучало, но любить — большая ответственность и работа. И это не только любить кого-то, а любить что-то. Любить и жизнь прожить — не поле перейти.

— Что бы ты посоветовал человеку, который очень хочет заниматься музыкой, но не получается?

— Смотри: не получается круто играть — занимайся на инструменте. Не получается петь — занимайся вокалом. Не получается совмещать работу и музыку — сделай выбор. Не получается написать хорошую песню — пиши дальше. Не получается настроить гитарный звук — ищи этот звук. Не получается попадать в метроном — тренируйся под метроном. Не получается доказать родителям, что музыка важна, значит, подход неверный, ищи другой. Не получается хорошо выступать — иди на курсы, набивай опыт на маленьких площадках.

Потому что всё можно выучить. Да, есть природа, дар Божий, но никто не приходит великим боксером в спорт. Есть крутая книжка — автобиография Майка Тайсона. Он рассказывает, как стал боксером. Да, это дар природы, но если бы он не занимался по 4 часа в бассейне, не работал над психологией, ничего бы не было. Очень много людей этот дар растрачивают на всякую ерунду.

Мне нравится пример Табакова. У него есть своя школа Олега Табакова — там учат артистов, и они живут как суворовцы: нельзя выходить без разрешения, под запретом спиртное и табак. Людей 4 года учат тонкостям актерской игры, проживания. И все, кто оттуда выходит, становятся суперпрофи. Это нормально. Не бывает так, что взял и пошел. Есть, конечно, счастливчики, но я не из их числа. Я понимаю: всё это работа. И если хочешь заниматься музыкой, надо работать очень и очень много.

— По вопросам всё, теперь небольшой блиц в конце. Radiohead или Beatles?

— Beatles.

— То, с чем чувствуешь духовную связь?

— Моя собака.

— Что ты никогда не запоешь даже в аду?

— Гимн Америки.

— Самое удачное место для вдохновения?

— Рабочий стол, кабинет.

— Самая недооцененная твоя песня у публики?

— Ни одна. Все они оценены настолько, насколько могут.

— Любимая песня из своих?

— С нового альбома — «Конец рабочего дня».

— В чем сила?

— В любви.

— И последний вопрос — строчка из твоей же песни: «Жизнь ли это или всё самообман?»

— Самообман.