«Национальные интересы выше всего». Никита Михалков — о том, нужна ли России идеология и что она должна в себя включать

Никита Михалков в третий раз прибыл на фестиваль Олега Лундстрема в Забайкалье. На встрече с журналистами режиссер и актер говорил не только о кино. Но и о провинции, которая «чище и незамутненнее» столиц, о Западе, который, по его мнению, предал Христа, и о том, что Россия ведет «религиозную войну с чертовщиной и бесовщиной». Почему режиссер уверен, что нам не нужно искать повод для общения с Западом, а национальные интересы должны быть выше всего? И как в этом ряду оказываются Пушкин, «Чебурашка», СВО и «жестокая правда без любви»?

Режиссер начал с благодарности фестивалю, а затем ответил на вопросы журналистов. Часть беседы состоялась эксклюзивно для «Чита.Ру».

— Я очень рад, что в третий раз на этом фестивале. География всех его мероприятий — концертов и образовательных программ — очень впечатляет. Тем более что это происходит практически, так сказать, на границе нашей страны… В таких местах, куда, как я понял, даже невозможно на машине доехать — только самолетом или поездом. Поэтому я считаю, что это правильное дело, и дай Бог, чтобы оно развивалось. Я убежден, что это возможность жить по принципу: где родился, там и пригодился. Мы знаем время, когда все можно было получить только в центре, только в Москве, начиная от колбасы, плаща болонья и Большого театра.

Сейчас это развитие в регионах имеет огромное значение, и мы еще 10 лет назад говорили в «Бесогоне», что все офисы больших компаний должны находиться там, где добываются эти ископаемые: газ, нефть, золото, бриллианты. Не в Москве, не в Санкт-Петербурге, а там, где добывают. И сейчас вы видите, что все это происходит. И это абсолютно правильно.

Когда-то был вопрос: «А кто туда поедет?» Если никто не поедет, то найдутся на месте. И в белой рубашке и галстуке человека везде можно найти. Поэтому я считаю, что это правильное дело, и дай Бог ему развиваться.

— Экономический вектор сейчас смещается на восток страны. Можно ли сказать, что есть тенденция к смещению культуры сюда, к какому-то трансграничному новому сотрудничеству в культурной сфере?

— Я считаю, что это некорректный вопрос, потому что в вашем вопросе звучит уже негативный ответ, что культуры раньше не было здесь, а теперь сдвигается с Запада на Восток. Это неправильно. Региональная культура — она всегда была, есть и будет. Даже обратное движение существует.

В нашем театре «Мастерская 12» неделю в месяц мы отдаем сцену региональным театрам, которые привозят свои спектакли по своему усмотрению. Это не мы их выбираем, это не фестиваль, это показ. Когда региональный театр привозит то, что он считает возможным и нужным показать, скажем, в Москве.

Вы посмотрите, как явно выглядит противостояние США и Ирана. Снаряды, ракеты, беспилотники, авиация, флот — все есть. Но только существование культур несравнимо — 250 лет и 5 тысяч лет. И ничего не могут сделать.

Я считаю, что это взаимное движение культуры навстречу друг другу, а не из центра в регион. Вообще слову «провинция» придали негативное значение московские и петербургские обыватели. Провинция — это всего-навсего отдаление от столицы, и больше ничего.

Поэтому мы проехали очень много регионов, очень много городов и везде абсолютно с нашим спектаклем «Двенадцать» встречали замечательную образованную, подготовленную публику, прекрасного зрителя.

Поэтому я считаю, что сегодня, скажем, для меня большее значение имеет культура провинции, нежели культура центра.

— В публичных выступлениях вы многократно повторяете фразу, что жестокая правда без любви есть ложь или любая правда без любви есть ложь. Как, по-вашему, эта формула ложится на реалии нынешней информационной войны, где каждый пытается защитить свою правду? Что за любовь к правде российской, которой нет у наших оппонентов?

— Дело все в том, что у наших оппонентов любви нет, поэтому нет и правды. Мир абсолютно погряз в разрушающей, разъедающей лжи. Через окно Овертона Запад пришел к тому, о чем нельзя было подумать. Сейчас не только думать можно. Более того, это стало обязательным. Чтобы попасть в номинацию на «Оскар», на Каннский или Венецианский кинофестиваль, нужно выполнить абсолютно определенные условия, так сказать, вашингтонского обкома.

В некоторых случаях мы как раз и велись на то, что нам называли правдой. Возьмите Минские соглашения, Анкоридж, Стамбул. Мы все время предполагали, что нам говорят правду, и все время натыкались на то, что все это была неправда.

Бейкер, госсекретарь, в свое время забыл, что микрофон включен, и уходящему Горбачеву в спину сказал: «Мы его сделали». Мы стояли на краю пропасти из-за того, что верили в то, что нам говорят. Мы поверили на слово, что НАТО не приблизится к нашим границам. Мы поверили в то, что разоружение будет касаться всех. Мы порезали свои самолеты, ракеты, корабли, сломали стену. Мы предали Варшавский договор. Мы вывели войска в чистое поле. Все это мы делали, потому что верили, что нас признают равноправными членами мирового сообщества. Ничего подобного: как и три века назад, как и пять веков назад, мы неперевариваемы, так сказать, цивилизованным миром.

Поэтому я совершенно уверен, что настало время и пора уже думать только о себе и не вестись на те посулы, которыми мы уже наелись.

«Жестокая правда без любви» — это слова одного замечательного старца — это значит, что ты можешь говорить о самых жестоких вещах. Но если я почувствую, что ты сострадаешь тем, о ком ты говоришь, а не разглядываешь их, как муравьев.

— Сейчас взаимодействие с западными странами нарушено, в том числе в культуре. Как вы считаете, может ли быть восстановлено это взаимодействие и нужно ли оно, или Россия уже сейчас самодостаточна в этой сфере?

— А зачем? Чего у нас нет? Можно знать одного Пушкина и понять, что все вопросы бытия человека поставлены. Можно знать одного Толстого и понимать, что все вопросы заданы. Я не к тому, чтобы не общаться или стоять на третьей позиции и презирать западную культуру. Совсем нет. Но когда запрещают Чайковского там или, скажем, запрещают петь нашим певцам в оперных, ну и так далее, и так далее, когда запрещают русскую культуру.

Мы практически имеем всё. Мы имеем пресную воду, которая станет золотом через 10 лет. Мы имеем кислород и леса, которые станут бриллиантами через 10 лет. Мы имеем ископаемые. Мы не имеем воли и понимания. А кто-то специально не хочет понимать, что полтора миллиона квадратных километров нами не обрабатываются, потому что они находятся под защитой ЮНЕСКО, Гринписа (нежелательная организация) или WWF (признан в РФ иностранным агентом; нежелательная организация) и так далее.

Нам не дают развиваться под видом защиты культурных памятников, исторического наследия, ландшафта, малых народов и так далее. В то же время Макрон единственные сохранившиеся витражи Нотр-Дам де Пари заменяет на витражи с сатанистами (Верховный суд признал «Международное движение сатанизма» экстремистским и запретил его деятельность. — Прим. ред.). О чём вообще нам разговаривать?

Под видом охраны природы нас лишают возможности развивать государство, экономику страны. Как будто мы сами не можем разобраться, что полезно нам, а что вредно, где можно, где нельзя, что нужно сохранить, а что необязательно, и так далее, и так далее. Притом это не имеет никакого отношения к реальному желанию помочь культуре. Они глубоко и много веков нас презирают и боятся.

Поэтому я считаю, что не мы должны искать повод для общения. Они должны прийти, если хотят. Они не хотят — мы обойдемся сами. Другой разговор, что мы должны развивать технологии с большей скоростью, нежели они. Но это связано больше с самозащитой, так сказать, и безопасностью, физической безопасностью страны, а не культурной.

— Почему вас всегда интересовали вещи, казалось бы, шире, чем культура? И какое значение вообще, смысл имеет культура именно в происходящих вокруг нас событиях? Ведь мы говорим с вами про Макрона, про Западную цивилизацию, про Стамбул, про Минские соглашения. Какую роль здесь играет культура? И как вот вы к этому пришли?

— Дело в том, что существует понятие культуры переговоров. Существует понятие культуры отказа. Существует понятие культуры соглашений. За всем за этим стоит понятие культуры. А культура в первую очередь — это реальное отношение к происходящему вокруг тебя, к реальному миру и представлению о том, что такое добро, что такое зло.

Сейчас ориентиры сдвинуты. Чайлдфри. Квадроберство, которое привело к тому, что идиота, который оделся в оленя и бегал по лесу, застрелили, потому что охота шла. Охотника оправдали, потому что он стрелял в дичь. ЛГБТ-сообщество (Верховный суд признал «международное общественное движение ЛГБТ» экстремистской организацией и запретил его деятельность на территории России. — Прим. ред.). Хэллоуин как праздник страха и смерти. Церковь сатаны («Международное движение сатанизма» признано экстремистским. — Прим. ред.). Открытие Готардского тоннеля в Швейцарии с церемонией прихода антихриста. Всё это вместе взятое являет собой основу того, что называется современной западной культурой.

Но проблема в том, что всегда культура нации шла как производная от религии. Почему мы сегодня намного ближе к исламу и буддизму, нежели к католикам? Потому что католики предали Христа. Если понтифик — наместник Бога на Земле — официально разрешает регистрировать однополые браки в церкви, это предательство заповедей. А за этим стоит несколько миллиардов человек. Что делать этим людям? Принять это или взяться за оружие? Поэтому, несмотря на разные названия — Господь у нас это Христос, в исламе — это Мухаммед, у буддистов — это Будда, — все равно представления о добре и зле у них схожи. Недаром проповедник ислама говорит солдатам о том, что у нас один враг, только он по-разному называется.

«Война и мир» — абсолютно религиозная книга, хотя там не так много сказано напрямую об этом. Но основа понимания добра и зла лежит именно в корнях культуры, которые зиждутся на религиозном основании, так или иначе.

— Назовите, пожалуйста, пару фильмов — серьезный и легкомысленный, — которые вас зацепили как режиссера.

— Честно вам скажу, меня комедия зацепила, но не этого года, а давнишний фильм. Это фильм Крыжовникова «Горько!». Я считаю, хорошая картина — и смешная, и профессиональная. Что касается серьезного кино, то это тоже не про нынешний год. Это картина «Остров», которая совершенно необычна для режиссера, который снимал другое кино.

Проблема заключается в том, что художники стали слишком зависимы от продюсеров, а продюсеры — от прокатчиков, а прокатчики — от зрителей. Эта взаимосвязь носит совершенно обратный характер. Не режиссеры и художники воспитывают зрителя так, как это сделал Голливуд в свое время, воспитав американского зрителя, вообще породив Америку как таковую в том виде, в каком мы ее имеем. Ведь они заставили своих зрителей считать, что лучшее кино — это кино американское. И весь мир заставили так считать.

Для чего была создана, скажем, Евразийская киноакадемия и премия «Бриллиантовая бабочка»? Потому что Голливуд и все, что с ним связано — «Оскар», большие фестивали, — так или иначе притупили кинематограф смысловой. Я задавал вопрос: кто-нибудь знает, кто такой режиссер Маджид Маджиди? Вы про него не слышали. Это гениальный иранский режиссер, который снимает за три копейки на коленке. Кто его знает? Никто. Он внес вклад в мировое кино и получил «Бриллиантовую бабочку» и бриллиант, стоимость которого эквивалентна 250 тысяч долларов. Так что хватит на пять картин.

— Мысль о памяти, о преемственности в том числе звучит в вашей книге «Территория моей любви». Что из старой культуры хорошего нам стоит сохранить?

— А я не знаю, что такое старая культура. Она не бывает старой. Пушкин — это старая культура?

Кстати, то, что называется новой культурой, не имеет никакого отношения к культуре в принципе. Потому что традиция — это не поклонение пеплу, а передача огня.

А если эта передача существует, то старой культуры не бывает. Она всегда передача огня.

— Нужна ли России сегодня идеология? Если да, то на чём она может строиться?

— Для меня идеология ограничивается одной мыслью: всегда и везде национальные интересы ставить выше всех остальных. И всё.

— А какие фильмы, на ваш взгляд, нужно сегодня снимать в России? Про СВО уже можно снимать или нужно какое-то время, чтобы это все переосмыслить?

— Кто-то может снимать про СВО и снимает. Единственная проблема — если про СВО снимать неталантливое кино, лучше его не снимать. Оно должно быть талантливым.

Другой разговор, что есть категория людей, от которых зависит отношение к фильму, скажем, зрители читают рецензии некоторых кинокритиков, а они в свою очередь бойкотируют кино, связанное с СВО. Как с картиной «Марик» произошло — все киноведы вышли и не стали об этом писать. Только потому, что это про СВО. Их не интересует качество или что-то ещё, они просто про СВО говорить не хотят.

Документальное кино про СВО абсолютно необходимо. Программы — абсолютно необходимы.

Я бы не снимал сейчас про СВО, потому что считаю: лицом к лицу лица не увидать, большое видится на расстоянии. То есть должно пройти время, чтобы охват был более мощным, более общим. Вы обратите внимание, что великие картины о войне были сняты после войны, а не во время. Поэтому кто-то может, и дай бог, чтобы это было талантливо.

А кто-то может ждать не для того, чтоб понять, кто победит, а для того, чтобы увидеть проблему в целом. Я считаю, что эта тема никогда не будет неактуальна, так же как и тема войны 1812 года, или Великой Отечественной, или Куликовской битвы. Они всегда должны быть актуальны, потому что это консолидация русского духа и русского оружия.