Инна Желанная рассказала о популярности народной музыки

Инна Желанная — культовая фолк-рок-исполнительница и постоянный член жюри Международного фестиваля этнической музыки и ремесел «Мир Сибири». Корреспондент NGS24.RU поговорил с певицей о том, стала ли популярнее народная музыка во времена, когда всё кренится в сторону традиционных ценностей, подмена чему — песня «Матушка-земля», и как так получилось, что Надежда Кадышева стала кумиром зумеров. «Не женское дело» — У нас активно, скажем так, насаждают традиционные ценности. Как это повлияло на популярность народной, фолк-музыки? — Думаю, что пока никак. Насаждение, как любое насильственное явление, приходит гораздо позже, чем сама традиционная музыка начинает из руин буквально восставать. Но радует хотя бы, что это [народная музыка] начинает быть заметно, начинает быть повсеместно. И если бы еще те, кто насаждают, понимали бы разницу между традиционной культурой и подменой, то, наверное, было бы правильно. Но поскольку под традиционной музыкой у нас по-прежнему подразумеваются «Матушка-земля» и Надя Кадышева, то особых надежд нет. — Как раз хотели спросить, как вы относитесь к песне «Матушка-земля»? — Я, честно признаться, вообще не знаю, кто ее поет. Только слышу, что она отовсюду несется, но положительных эмоций у меня это не вызывает. — Это эксплуатация народной музыки? — Скорее подмена народной культуры массовым ширпотребом с какими-то кодовыми ключевыми словами. — Почему это популярно? — Я не знаю, можно ли так выражаться на вашем медиаресурсе, но… потому что пипл хавает, как говорится. Вот это хавает, а это [аутентичную народную музыку] — нет, понимаете? Для нее есть узкий круг любителей. Почему популярно? Давайте крутить Нерехтский рожечный хор на каждой радиостанции, и через какое-то время это зайдет широкой публике. Если уж мы принудительно насаждаем [ценности], так давайте принудительно насаждать истинную народную культуру. Инна Желанная — российская фолк-рок-певица и музыкант. Начала играть в студенчестве в группах «Фокус» и «М-Депо». Была солисткой группы «Альянс» (1990–1992 гг.), с которой записала альбом «Сделано в белом». В 1994 году основала группу Farlanders, с которой выступала на открытии Олимпийских игр 1996 года в Атланте. В 2017 году создала группу «Вилы». Постоянный член музыкального конкурса на фестивале «Мир Сибири». — Вы упомянули Кадышеву. Знаете же, что у нее новый виток популярности — у зумеров? — Среди молодежи, да. Это шок вообще. Я, видимо, не попадаю в категорию зумеров. Мне кажется, они воспринимают это как фрик-шоу. Я надеюсь, по крайней мере, что как фрик-шоу им это заходит, а по-настоящему, надеюсь, что нет. Меня нет в TikTok, я не знаю, что это такое, вообще не в курсе, что там происходит. Я не знаю, кто такие зумеры, что поет Надежда Кадышева. Я ее слышала последний раз лет двадцать назад. — То же самое, что двадцать лет назад, и поет. Ничего не потеряли. — Да? Ну слава богу. Вот это (показывает на сцену, где параллельно репетирует народный музыкант) гораздо интереснее. Внезапно к нам разворачивается парень, сидящий за соседним столиком: — А-а-а! У меня получилось, Инна! — и несколько секунд демонстрирует Желанной горловое пение. Это Константин Некрасов, преподаватель народного пения в Гнесинке, член жюри фестиваля. — Ну сразил наповал! Молодец. — У него правда получилось? — Да. Он с утра тренирует экстрим-вокал, теперь вот — тувинское горловое [пение]. — Как в российской народной музыке относятся к горловому пению? Например, вот есть музыка славянская, она — «наша», и есть тувинская — диковинка? — Да, конечно, публика воспринимает горловое пение как нечто экзотическое, запредельное: «Мы так не умеем, значит, это чудо». Но нам [членам жюри конкурса «Мир Сибири»] уже как-то нормально. Мы в этом чуде разбираемся, понимаем, какие тувинцы хорошо поют, какие плохо. Раньше, когда в жюри сидели тувинцы, мы всё время у них спрашивали про выступающих: «Ну что вы скажете? Как у него получилось? Нам кажется, хорошо». А они отвечали: «Вот тут вот плохо, и тут сделал не очень». Думаешь: «Ну как же так? Так здорово спел». А сейчас уже понимаешь, когда сыровато, когда перемудрил, переорал. — А вы умеете так петь? — Горловое пение? Нет, конечно. Это вообще не женское дело. Только мужчины играют на рожке, и только мужчины должны так петь. Нам член жюри Артур Марлужоков как раз объяснял, что у женщин физиологический аппарат устроен иначе. Я глубоко с этой темой не знакома, знаю, что Сайнхо [Намчылак — тувинская певица, живущая в Австрии] техникой владеет. Но всё равно нет этой мощи от голоса, как у мужчин. «В какой-то пахоте за каждую копейку» — В этом году прошел 21-й «Мир Сибири». Как он себя чувствует? — Растет. Я не понимаю, почему так мало людей. В три раза меньше, чем в прошлом году (уже после интервью организаторы сообщили, что в 2025 году фестиваль посетила 81 тысяча человек — лишь на 9000 меньше, чем год назад. — Прим. ред.). Но при этом круто, что люди на конкурсантов ходят теперь — полная площадь народу [перед главной сценой]. Многим становится интересно именно то, что здесь происходит днем. Потому что хедлайнеры — ну понятно, вышли вечером две-три группы, отыграли, и всё. А тут [на конкурсе] каждое выступление — все разные. И получается, ты смотришь гигантский концерт исполнителей из совершенно разных областей, регионов, республик и так далее. Это, мне кажется, гораздо богаче, чем просто посмотреть три выступления, пусть даже раскрученных иностранных артистов. — А как изменился состав конкурсантов? — Я, например, очень горда, что Москва и Московская область наконец-то догнали Красноярск. Потому что у нас на конкурсе всё время победители — Тува, Красноярск, Самара. В этом году у нас высочайший уровень московских и областных коллективов. Это очень приятно, я, как человек подмосковный, прямо горжусь. Почему Москва стала догонять? Ну до нее наконец, спустя 20 лет, дошла информация о том, что здесь проходит такой мощный фестиваль. Мне кажется, «Миру Сибири» надо выходить на общероссийский уровень информационно, потому что Красноярск знают в основном близлежащие регионы. А в Москве у меня обычно спрашивали: «Что это за „Мир Сибири“, ты туда ездишь каждый год, что там делать?» Я не могу объяснить нашим журналистам, что там делать. Вот давайте приедете и всё сами увидите. «А вдруг нас не аккредитуют?» Ну так съезди за свои деньги, будь первооткрывателем, ё-мое. Что ты сидишь и ждешь, пока тебя пригласят? Не пригласят — приезжай, пропагандируй и будешь первым. Но у нас ленивый народ. — Особенность «Мира Сибири» еще, наверное, в разнородности. Вот на сцене поют народные песни, а между площадок парни с гитарой играют «Нирвану», «Короля и Шута». Тут же рядом из кафе «Нурек» — восточная музыка… — Тут на выходе с главной площадки с утра пацанчики стояли: барабанщик, басист, гитарист и два вокалиста. Мы аж зависли со Старостиным (Сергей Старостин — фолковый музыкант, председатель жюри музыкального конкурса фестиваля. — Прим. ред.). Пели «Братьев Гримм», «Наутилус», «Мумий Тролля». Очень клевые, симпатичные, молодые, лет по 16. Я им 100 рублей положила. — Как это всё существует вместе? — А почему нет-то? Народ-то разный весь. — Тоже народная музыка. — Да. Тоже народная музыка. — Чем фестиваль остается лично для вас? — Честно сказать, это… такое, знаете, душевное. Для души, для сердца, для ума. Если коротко: я живу от фестиваля до фестиваля, от «Мира Сибири» до «Мира Сибири». Потому что эта беготня, эта работа, эта Москва — это же бешеная скорость. Волка ноги кормят, и ты бесконечно в какой-то пахоте за каждую копейку. И думаешь: «Да твою ж мать, быстрее бы „Мир Сибири“ уже». Это отдых с работой вместе, это такое удовольствие, такой кайф. Это жизнь. Вот это жизнь, понимаете? Не то, что мы делаем круглый год, пытаясь заработать, чтобы, как говорил мой барабанщик, кушать не отвыкнуть. А вот здесь настоящая жизнь происходит. Мне жалко людей, которые этого не понимают и до сих пор не были здесь. — Может, потому что музыка для обычных людей уже не играет такой роли, как, скажем, в 90-е? — Тогда для начала надо вспомнить 87-й год, когда вылезло всё подполье на свет, вся рокерская эта туса. Ё-мое, «Наутилус Помпилиус» по телевизору показывают — офигеть вообще! Тогда да, все почувствовали какую-то свободу. Вот, пожалуй, слово, которое может охарактеризовать 90-е. «Хорошо быть не звездой» — Мы три года живем, скажем так, в новых условиях, в некоторой изоляции от мира. Как изменилась музыкальная индустрия за это время? — Концертов стало меньше, поездок меньше. Я не знаю вообще, кто [из музыкантов] может поехать в тур по Европе. Не могу себе представить. А ведь есть такие люди. — А наши друзья китайцы? — Мы не были в Китае. Это направление не особо было пробито. Хотя знакомые музыканты бывали там, ездили и говорили, что это прямо неосвоенная поляна для гастролей и давайте все туда. А нас туда не звали. Нас на Запад звали, мы и ездили. — А сейчас не ездите? — Сейчас я на пенсии, можно сказать. На тренерской работе. Я училка. Преподаю вокал — взрослым и детям, частным образом. В двух школах. Одна дружественная мне, причем барабанная. А вторая — там просто я, как частный препод, даю объявления, ко мне приходят, я занимаюсь. Я беру тех, у кого есть слух. Если слух есть, так и всё остальное нарабатывается легко. У меня две саксофонистки, одна флейтистка, пианистка, гитарист. Четверо детей, значит, и программист. Одна из детей пишет свои песни, и программист пишет свои песни — очень лирические, про любовь. Не беру учеников, только если слуха нет, потому что это бессмысленно. Хотя есть у меня один ученик, он первый раз еще до пандемии приходил. Я с ним пыталась заниматься, а потом говорю: «Павел (имя изменено. — Прим. ред.), вот вам три методики по развитию слуха, приходите потом». И он позанимался, пришел спустя года два — действительно стало лучше. Мы с ним работаем, даже на концерты он выходит. — Вам нравится? — Учить? Да, я поняла, что я это умею, оказывается. Мне нравится, да. — Можно что-нибудь неприличное спросить? Про татуировки. У вас лягушка классная на ноге. — У меня еще кот с мухоморовкой. — А давно он у вас? — Нет, полгода примерно. — А какая самая первая татуировка? — Я забивала змею в 2003 году в Сингапуре. На плече была кобра. Я проснулась в Сингапуре с утра с мыслью, что мне надо срочно пойти сделать татушку. Спустилась на ресепшен, говорю, где у вас татушки бьют? Они показали рынок в соседнем квартале. Там просто толпа малайцев, все: «Давай сюда, девушка, девушка, давай к нам» — как у нас на рынке. Я нашла какого-то малайца, говорю: «Есть у тебя кобра?» Говорит, есть, показал мне журнал, я закопалась в этих кобрах, набила. И через лет десять обнаружила, что у нее нет носа. Язык, морда — всё есть, а дырок носа нет. А потом она позеленела, расползлась — в общем, не очень качество. Я ее забила. Ну потом пошло-поехало, сейчас у меня девять тату. Это вот умная рыба (показывает). — Почему умная? — Ну она в очках, с зонтиком, книжку читает, наверное. — Знаете рандомный факт про зонтик? — Какой? — Слово пришло в русский язык из голландского именно в такой форме — «зонтик» — и уже потом тут сократилось до «зонта». — И всё? — Будем честны, мало кто впечатляется этим фактом… Просто обычно наоборот, и суффикс -ик добавляется к слову уже потом. — Ну да, получается зонтик — маленький, а зонт — большой. Ну у меня большой зонт — с ручкой как у катаны (длинного японского меча. — Прим. ред.). Я, когда в метро захожу, у меня [инспектор службы безопасности] обычно спрашивает: «Так, что это у вас?» «Самурайский меч», — говорю. Она такая: «Без шуток!» — «А что, не видно без шуток»? — «Зонтик». — «Ну а что ты спрашиваешь-то?» — Вы ездите на метро? — Ну да, я же не Надежда Кадышева, слава богу, чтобы меня персонально возить. Спокойно так я езжу, меня не узнают, вообще тишь да гладь. Хорошо быть не звездой.