Ужастики давно пора снимать в Чите. Смотрим топ-5 локаций

Поймала себя на неожиданной мысли: если бы я снимала фильм ужасов и мне запретили строить декорации, где бы я искала место для съемок?

В тумане, на кладбище ночью или в заброшенном пионерском лагере? Или там, где пугающее настолько привычно, что его перестают замечать?

Чаще всего ужастики начинаются с ноющего ощущения тревоги. Когда, например, заходишь вечером в подъезд, а на потолке монотонно моргает лампочка. Или когда ты дома один и вдруг слышишь в коридоре шаркающие шаги.

Я нашла 5 разных адресов в Чите, которые стали бы основой фильма ужасов. Впрочем, общее у них тоже есть: рядом продолжает жить обычный город.

Первый дом застрял как старая заноза в центре города. Подхожу на Шилова, 53. Тёмные доски фасада насквозь пропитались временем, местами растрескались и рассохлись. Кажется, что оно даже дышит с каким-то деревянным хрипом. Лестница с торца здания ведёт на чердак, но её ступени выглядят настолько ненадёжно, что подниматься по ним совсем не хочется.

Перила стерты до блеска, стены покрыты слоем старой, вздувшейся краски. Местами она осыпалась и обнажила кирпичную кладку. Внутри дома повисла напряженная чернота. Я заглянула в окно и несколько секунд просто ждала, что там кто-нибудь появится.

Если бы здесь снимали триллер, развязка произошла бы после ухода главного героя. Заблудившийся на трассе мужчина садится в машину, смотрит в зеркало заднего вида и видит в окне дома темную фигуру. Незнакомец стоит неподвижно, и когда герой выходит спросить дорогу, окно уже пустое. Он возвращается в машину, заводит двигатель и чувствует, что в салоне не один.

Во второй дом я зашла на Кислородной, 9. Живое название улицы обещает свежий воздух и легкость. Но дом здесь не просто разрушен, он выпотрошен. От белых стен почти ничего не осталось. В местах, где осыпалась штукатурка, виден кирпич.

Сквозь провалы крыши сочится синее небо, но внутри висит запах пыли и затхлости. Рядом 25 школа, «Пятерочка», парк МЖК, новостройки. Такое соседство здорово играет на контрасте в триллерах.

Делаю шаг внутрь, и тишину пронзает хруст. Под подошвой кроссовок лопается мутно-серое стекло. Замираю и делаю еще шаг. Нога наступила на твердый кусок штукатурки, которая рассыпается в облако серой пыли. Возле разбитой лестницы обувь проваливается во что-то тряпичное и старое. Одежда, брошенная на полу, уже стала частью декораций. А тишина здесь такая густая, что ее хочется отодвинуть. Она неприятно давит на уши и заполняет легкие. Под тяжелый стон половиц подхожу к приоткрытой двери. Именно такие двери в кино лучше не открывать. В реальной жизни я бы ушла, но герой кино осторожно ее толкает.

За дверью маленькая комната, дырявый матрас и куча мусора. Не хватает настенного календаря, на котором навсегда замерла одна дата. Я бы сняла здесь сцену, где персонаж пытается выбраться наружу.

Он идет по коридору, сворачивает, открывает дверь и снова видит одну и ту же лестницу. Никакой мистики в кадре нет. Только ощущение, что заброшка переставляет пространство внутри себя.

А этот дом на Столярова, 30, словно ослеп. Окон почти не осталось. Проемы низко уходят к земле, и из-за этого кажется, будто дом уставился на мир пустыми глазницами. Краска на стенах вздулась и местами отвалилась. Под ней проступает старый слой непонятного цвета.

Захожу внутрь и кепкой цепляю паутину. Ее не смахнуть, она пыльными лохмотьями висит на разбитых петлях и прилипает к рукам. Рядом по дороге проносятся машины, и тени от фар дрожат в зияющих окнах. Пусть это будут фары. Внутри дома каждый звук отражается с опозданием. В этот момент я поняла, что совершенно не хочу проверять, откуда приходят эти серые тени.

Дом на Анохина, 34, возвышается и смотрит на меня сверху вниз, как старый ворон, который уже не может взлететь. Верхние бревна дома покосились, местами провалилась крыша. Захожу в открытые полуразрушенные ворота.

Для моего фильма этот дом стал бы местом, куда герой попадает случайно. Он фотографирует старые здания для городской колонки. Подходит к калитке, делает пару кадров и уже дома открывает фотографии. На первом снимке ворота целые и закрыты, а внутри двора стоит человек. Герой уверен, что там никого не было. На следующий день он возвращается, потому что замечает на фотографии одну странную деталь: человек во дворе стоит в той же одежде, что и сам фотограф. Финал я бы сняла без спецэффектов. Герой снова подходит к дому и внимательно смотрит на ворота, которые снова сломаны и настежь открыты. Он медленно разворачивается и слышит за спиной звук, который ни с чем не перепутать. Кто-то медленно закрывает калитку.

Пятое здание не приглашает внутрь, а, наоборот, пытается удержать что-то внутри себя. Этот дом на Нерчинской возле бывшего роддома не хочет, чтобы я вошла. Он словно защищается и устал от зрителей.

Красный кирпич давно покрылся коркой. Арочные окна зияют чернотой,但 войти в них нельзя, потому что путь преграждают кованые решетки. Они вросли в кладку, как металлические ребра.

Подхожу ближе, касаюсь холодного металла и замечаю, как ржавчина оставляет на ладони бурый след. Здесь только ветер, редкий шум дороги и звук шагов с другой стороны кирпичной стены. Их слышит только главный герой.

Люблю заброшенные дома, потому что в них есть что додумать. Я уходила от каждого из этих домов с желанием обернуться. Проверить, не появилась ли в окне фигура, не закрылась ли дверь, которую я оставила открытой.

Но я не оборачивалась. У любого хоррора есть правило: если слишком долго смотреть в темноту, однажды можно начать видеть в ней то, чего там никогда не было.