Станислав Дробышевский: «Нам эти все немцы и другие буржуины не нужны»

Имя Станислава Дробышевского известно многим. Его ролики на ютубе набирают миллионы просмотров, а планы расписаны на несколько лет вперед. Редактор «Чита.Ру» Андрей Козлов побеседовал со знаменитым популяризатором науки, ученым и доцентом биофака МГУ о том, как он всё успевает, почему работает в электричке и как австралопитеки связаны с дальнобойщиками.

Ниже приводится отредактированная расшифровка «Редколлегии» от 18 ноября.

— Как изменилось восприятие науки в России за три последних года? Может быть, сложности какие-то дополнительные появились?

— Наука — это довольно инертная система всё-таки, и слава богу, она такая и должна быть, быстро там ничего не происходит. Если что-то происходило бы, все бы убились об стену, и на этом всё закончилось. С деньгами сейчас не очень, но оно и раньше было не очень.

Допустим, мы в Хотылёво (ком­плекс из не ме­нее 28 ар­хео­ло­гических памятников от палеоли­та до Сред­не­ве­ко­вья в селе Хо­ты­лё­во и близ не­го в Брян­ской области. — Прим. ред.) эту проблему решаем научным туризмом. Мы привлекаем людей, которые приезжают к нам поработать в экспедиции, они еще за это и деньги платят. И экспедиция на это живет. Другие экспедиции, насколько я знаю, примерно по такому же пути идут плюс-минус. Какая бы ни была экономическая и политическая ситуация, если людям обычным, которые от археологии далеки, это хоть как-то интересно, то оно никуда не денется.

Просто будут новые люди приходить в археологию, и как-то оно будет двигаться. Собственно, сейчас оно и двигается. А так глобально… Все склонны ныть, что «ой, всё плохо, всё пропало, денег нет, мы все умрем». Я к этому не склонен. Да, теперь датировки сложнее делать. Раньше можно было послать в какой-нибудь Оксфорд, а теперь нельзя. Хотя раньше на это денег, честно говоря, не было. Поэтому послать-то можно было, но денег всё равно не было. А теперь и санкции, всё равно нельзя послать, и денег тоже нет.

— Но все говорят, что мир шатается, геополитические изменения.

— Заметно, что, например, раньше к нам в Хотылёво какие-нибудь буржуины приезжали, археологи, немцы, кто-нибудь еще. Теперь не приезжают. Так это им надо или нам? Нам эти все немцы и так далее не нужны, если честно. Потому что они приедут, посмотрят на наш прекрасный разрез и на слой, но нам от этого лучше не станет никаким боком. Это им надо. То есть они на кого санкции-то наложили?

— Может быть, у вас меньше возможности ездить за рубеж?

— Я и раньше не ездил особенно. Если мне нужно будет поехать в какую-то несанкционную страну, я с туристами и так съезжу. А по всяким Европам я никогда не ездил особо.

Для каких-то ученых, которые физикой занимаются, астрономией, может быть, это как-то и более актуально. Сурдин (Владимир Сурдин — советский и российский астроном и популяризатор науки. — Прим. ред.), например, говорит, что местами реально проблема. Это свинство с их стороны, что Швейцария, например, строила на наши деньги адронный коллайдер, а теперь наших всех прогнали. Как бы это повод плюнуть в их сторону, сказать — сволочи. И строить свое. С самого начала было ясно, что свое нужно делать. Это, наоборот, повод развиться самим.

Мы, кстати, в немалой степени в предыдущие, несанкционные годы очень сильно расслабились. Те же датировки можно в Оксфорд и Кембридж заказать, но свои надо центры. В советское время были свои лаборатории. Потом в 90-е всё это крякнуло и исчезло, новых не построили и просто денежки платили буржуинам. В Новосибирске сколько лет уже они пытаются это сделать, но рано или поздно, я думаю, сделают.

— Вы говорите о том, что науки меньше не стало в России за эти три года.

— Нет, точно не стало.

— Это касается только вашего сегмента или вообще в целом вы так чувствуете?

— А куда наука денется-то? Что с ней произойдет? Люди те же. Конечно, есть персонажи, которые уехали в Казахстан, Грузию, куда-то еще. Но на общем фоне это, честно, не сказалось никак.

И самое главное, что воспроизводство есть. Я работаю в университете и глазами это вижу. Приходят школьнички, становятся студентами. Студенты учатся, становятся специалистами, и голова у них не хуже. У них местами эрудиция проседает, потому что они больше полагаются на Google и «Яндекс». Но, в принципе, физически с мозгами не хуже никак. Почему бы оно хуже стало за одно поколение? Эволюция с такой скоростью не происходит даже в деградантскую сторону.

Поэтому со школьниками, студентами оптимизм есть. Они умные, каждый год появляются, а что еще надо? Для науки главное мозги, а все технические навороты — это уже дело десятое.

— Вы упомянули историю с научным туризмом. Насколько центры, подобные «Сухотино» (этно-археопарк на Титовской сопке в Чите. — Прим. ред.), могут быть точкой притяжения для туристов? Для обычных, которые не занимались наукой, не погружались в это. Могут ли они сюда приезжать? Насколько это обычному человеку может быть интересно?

— А это для этого и создано. Цель вообще-то таких центров — чтобы как раз люди, которые вообще ничего про это не знают, пришли и прочитали. Понятно, что специалисту читать эти тексты будет не очень интересно, потому что он и сам больше знает. А для обычного человека — таксиста, продавца, инженера, который ни к какому палеолиту близко не относится, — это новое знание. И оно полезное, потому что это работа головы, это работа мысли. Если человек начинает заниматься чем-то новым, у него и своя профессия лучше идет.

Мне регулярно кто-то говорит: «Спасибо за ваши лекции, я занимаюсь чем-то вообще другим, и лучше стал делать свое дело». Я один и тот же пример всем привожу. Женщина написала: «Спасибо вам за ваши лекции про австралопитеков. У меня муж дальнобойщик. Слушая ваши лекции, стал лучше тормозить на подъемах». Где дальнобойщики на подъемах, где австралопитеки, но тем не менее.

Бизнесмен какой-то тоже написал: «Я там занимаюсь (я так и не понял, чем он занимается, какой-то организацией бизнеса) и, слушая лекции по теории эволюции, понял, что нельзя достигнуть идеала, а вся фишка в движении и в развитии, и что конкуренцию нельзя победить, надо ее возглавить по сути дела. И у меня бизнес лучше пошел». То есть он как-то из лекции по эволюции двинул свой бизнес, а я даже не могу воспроизвести, чем он занят, собственно, этот товарищ.

И мне хирурги то же самое писали. Человек, который реконструирует итальянское фехтование XVI века, говорит: «Лучше фехтуется, когда слушаешь лекцию по антропологии». Вот как это работает? Но это работает именно так, что мозг начинает работать для обработки знаний про шерстистых носорогов и неандертальцев. Возникают новые нейронные связи в голове, а эти нейронные связи можно загрузить уже хоть фехтованием, хоть хирургией, хоть торможением на подъемах, какая разница. Поэтому наука нужна.

Она кажется такой отвлеченной, но она ведь и практическая тоже. Например, были неандертальцы, по факту они вымерли, мы их не наблюдаем, иногда вечером в пятницу где-то там по окраинам города, но это редко бывает. А так вообще они исчезли, и в принципе мы, изучая их, можем понять, почему они исчезли, куда они девались, и не повторить их ошибки, то есть не делать так же. Правда, всем известно, что история учит только тому, что она ничему не учит, но в идеале всё-таки должна учить.

И хорошо бы, если бы грамотные управленцы какого-то там супервысокого уровня знали про судьбу тех же неандертальцев, кого-то еще, и делали так, чтобы у нас было будущее. И уже внутри тех же сапиенсов, кроманьонцев, кого угодно были успешные варианты. Были такие, которые продвинулись, развились, и мы можем посмотреть почему и в каждом конкретном случае в совокупности статистику посчитать.

Благо у нас история человечества насчитывает 2,6 миллиона лет. И за два с половиной миллиона лет, а то даже и за три, если с австралопитеками гораздо больше, а если с обезьянами — и намного больше, мы это всё можем обобщать и делать всякие разные выводы про нашу собственную судьбу и планировать свое собственное будущее. Поэтому в таком общечеловеческом масштабе это строго необходимо.

— Про науку поговорили, с ней всё понятно. Про вашу преподавательскую деятельность мы тоже достаточно хорошо знаем. С популяризацией как? Вы продолжаете этим заниматься, появились какие-то новые проекты, новые собеседники? Это какой-то стабильный процесс? Может быть, больше стало этой работы?

— Примерно столько же, потому что она занимает всё время. И больше уже физически невозможно просто банально. У меня до как минимум апреля 2027 года расписано всё, и уже там особо не воткнешь. Меня периодически приглашают. Буквально три дня назад: «А хотите поехать на Командорские острова?» Хочу. Но в то время, когда предлагают, не могу, потому что у меня там уже что-то. Вчера я в аэропорту уже сидел, почту проверял, кто-то мне пишет: «Хотите в Перу поехать?» Хочу поехать, конечно, очень, я в Перу не был никогда в жизни. Но не могу, потому что у меня уже там что-то забито и куча всяких событий.

Поэтому в этом смысле у меня лично мало что меняется, потому что уже всё забито насмерть с перебором. Периодически возникает желание взять тайм-аут на годик и на всё забить, но физически это невозможно.

— Популяризация не мешает вашей преподавательской деятельности?

— По сути, это одно и то же. Если бы я, допустим, не преподавал в МГУ, у меня бы освободилось еще сколько-то часов на популяризацию. Но занимался я бы всё равно тем же самым. Это те же лекции и частично даже те же самые презентации, если что. Это я показываю студентам, это я показываю не студентам. Какая разница? Уровень незнания и неграмотности настолько общий, что студент он, не студент, какие-нибудь магистранты истфака или психфака, или биофака, или просто какой-то Вася пришел с улицы послушать лекции, у всех примерно уровень одинаковый. И в этом смысле для меня ничего особо не меняется.

Я все эти лекции читаю одними и теми же словами, с одними и теми же картинками, потому что люди ничего не знают. Но что приятно, за последние лет 5−10 периодически на лекциях возникают люди, которые спрашивают что-то специализированное. Видно, что они уже много знают. И хочется верить, что моими усилиями в том числе. Я уже лет 20 этим занимаюсь, и если долго-долго талдычить про всяких пургаториусов (род вымерших млекопитающих из отряда приматов, живших 66–56,8 млн лет назад на территории Северной Америки. — Прим. ред.), уже глядишь, люди знают, что такое пургаториус.

И у меня есть такое самомнительное мнение, что наша страна в плане антропогенеза, в том числе моими усилиями, самая подкованная на планете. Я вот не уверен, что где-нибудь в Германии сильно много людей знает, кто такой пургаториус. А у нас знают. Так что эффект есть. Но он, понятно, не быстрый и отсроченный.

— Я читал практически всё, что вы написали. Я знаю, что вы готовите новую книгу.

— Я только за это лето три написал.

— То есть вы продолжаете довольно стабильно заниматься писательской деятельностью?

— Да. У меня есть несколько возможностей писать. Вот летом я в Хотылёво сидел. Мне перед этим делали операцию по зубам и сказали месяц не копать, физически не напрягаться. Я и не напрягался. И пока все на раскопе впахивали 15 метров, корячились, я сидел, книжечку писал, на компьютере, само собой. Так что за июль я одну написал. Одну дописал, которую до этого мучил долго-долго. И третью в августе, когда у меня была неделя свободного времени — сел, напрягся и написал.

Сейчас следующую уже пишу, где-то треть примерно накатать успел. И плюс у меня есть такая необходимость — я живу в городе Железнодорожном, а работаю в Москве, причем на противоположном конце, и в день где-то полтора часа еду на электричке. И эти полтора часа на электричке я либо читаю, либо пишу, либо что-то среднее. И каждый день в одну сторону полтора часа, в другую сторону полтора часа. То есть каждый день три часа на писательство — это как бы выше крыши.

Когда я дома сижу, меньше этим занимаюсь. Потому что дома всё время надо то приготовить еду, то еще что-то сделать. А когда в электричке, нечего делать. Не всегда, конечно, сидеть получается, но иногда получается. И тогда вполне себе пишется.

— Вас в электричке люди узнают?

— Каждый день.

— Как это происходит, узнавание? Фотографируются, спрашивают что-то? Руку просто жмут?

— И так и сяк, и по-третьему, да. На самом деле, тут ничего удивительного нет, потому что есть некоторое количество моих роликов в ютубе том же самом, где миллион просмотров. Если взять со всем постсоветским пространством 200 миллионов человек, допустим, и миллион просмотров, то каждый двухсотый человек меня видел. Двести человек не то чтобы очень много, но это несколько вагонов электрички. И как бы не странно, что кто-то и узнает, и набирается наглости меня попросить сфотографироваться. От меня не убывает как бы, да, мне не жалко.