«Каждая порода рассказывает историю». Откуда берутся минералоги, почему залезают на дерево и какие проблемы решают на ГОКе в Забайкалье?

Он пришел в геологию из детского любопытства: копал «золото» во дворе по совету отца, а в итоге оказался на одном из крупнейших предприятий Забайкалья. Минералог Быстринского ГОКа Михаил Быковский рассказал, какие вызовы ставит перед ним профессия, насколько она редка и как можно открыть новый минерал — прямо на производстве.

— Сколько вы уже в профессии?

— Конкретно минералогом только на Быстринском ГОКе работаю шестой год. В 2020 году сюда устроился.

— А до этого?

— Работал геологом на разных объектах и предприятиях. Специфика, в принципе, в чем-то схожа, но есть и отличия.

— Где учились?

— В Южно-Уральском государственном университете в городе Миассе, на геологическом факультете. Когда мы учились, на пять студентов курса приходилось семь кандидатов наук, которые нас учили. Поэтому образование получилось очень точечное.

— Был большой конкурс или это не очень популярное направление?

— Не очень популярное, многие даже не знают о нем. У нас более известны университеты в Санкт-Петербурге, Москве, Екатеринбурге, Новосибирске. Наш маленький город родной скромненький, но при всём при этом ничуть не плохой. Нас человек шесть, выпускников из Миасса, здесь работает.

— Почему вы захотели получить эту специальность?

— Я попал в геологию в восьмом классе, будучи юным геологом. Всегда таскал интересные каменюки маме и задавал вопрос: «Что это?» Мама, будучи ракетостроителем, отвечала: «Понятия не имею».

Мой отец использовал меня для копания колодца под видом геологического интереса. Он сказал: «Здесь можно найти золото, копай вглубь». Я еще в кружке геологов не был, не понимал, насколько меня надули. Когда пошла вода, он сказал: «Ну-ка подвинься, сын». Теперь у нас на участке есть колодец.

В какой-то момент появилось объявление в школе о кружке юных геологов. Пришел туда, мне сказали, что таких старых не берут. Его вела Ирина Михайловна Панфилова. «Восьмиклассников не беру. Вы, говорит, уже бестолковые».

— А когда надо было идти?

— Пятый-шестой класс. С третьего идеально. Грустный хотел уйти. Говорит: «Ну ладно, я тебя возьму. Если догонишь этих ребят». За полгода я их догнал и успешно перегнал. На первой городской олимпиаде занял третье место, потом были и первые места. В десятом классе точно знал, куда пойду, какое у меня будет образование и профессия. И, собственно, дальше шел без сомнений.

— Сообщество геологов небольшое в стране?

— Не думаю. Просто, когда все друг друга знают, оно кажется небольшим. На самом деле людей очень много.

— А минералогов?

— Их меньше. Минералог есть производственный — он работает на производстве, а есть минералог институтский, который сидит за какими-то сложными научными исследованиями. Это две разные вещи. Институтский занимается тонкими исследованиями: зональностью кристаллов, кристаллографической решеткой, особенностями химического состава.

Производственникам же надо кинуть на микроскоп препарат и за 15 минут фабрике отзвониться и сказать: «У вас проблема в этом, сделайте с этим вот это и это». Специфика другая. Тут возникают свои сложности. Если человек был геологом и стал минералогом, это меньшая проблема. Но надо знать технологию, ты должен стать технологом в какой-то мере, обогатителем. Но если ты уже обогатитель, то стать минералогом гораздо сложнее. Чаще всего у нас получается именно так — я сталкиваюсь с людьми, которые не имели отношения к геологии, минералогии до того момента, пока не стали минералогами.

— То есть можно пропустить этап становления?

— Не пропустить. Это необязательный этап — стать геологом. Но так гораздо проще. Ты можешь анализировать гораздо большее количество факторов, будучи геологом, чем будучи технологом. Но если геолог не умеет учиться, развиваться, то, став минералогом на производстве, будет плавать.

— Часто путают название профессии: минеролог вместо минералог?

— Те, кто не знает, путают постоянно. У всех ассоциация с медицинским специалистом: стоматологом, урологом. Но проверочное слово «минерал», а не «минерол».

— Отмечаете День геолога?

— В душе я всегда им был и останусь. Потому что не становятся геологами просто так. Когда говорят, что это романтическая профессия, всегда хочется ответить: «Вы от медведя по тайге побегайте, и вся ваша романтика закончится». Я один раз бегал от медведя, один раз на дереве сидел восемь часов, пока охотники не приехали. Ничего приятного.

Он решил, что рыба и обед у нас очень вкусные. Еще и тушенка была. А я за всем этим 10 километров до деревни шлепал. Я очень сильно «любил» этого медведя с той самой ветки.

— Он всё съел?

— Конечно, подчистую. Палатки и шмотки изодрал. Так что романтика там быстро заканчивается и начинается суровая реальность.

— Почему вы захотели сферу поменять?

— Я не поменял сферу, я сидел без работы: ждал вызова на объект. Должен был ехать на Новую Землю на бурение, на документацию керна (образец горной породы, извлеченный из скважины при бурении. — Прим. ред.). Но два месяца сидел дома.

У меня здесь (на Быстринском ГОКе. — Прим. ред.) трудился товарищ геологом. Он мне позвонил, говорит: «Сейчас тебе позвонит начальница лаборатории и с тобой побеседует». Я такой: «В смысле? В какой лаборатории? О чем побеседует?» Он трубку бросил. Проходят две минуты, мне звонит Елена Николаевна Беляева и устраивает допрос в течение 20 минут: кто я такой, что я знаю, на что я готов и согласен. Я такой: «Хорошо, ладно, интересно». Сидел без работы, деньги нужны были. Поехал. Приехал, нашел себя.

— Что именно вы делаете на работе?

— Изучаем минеральный состав руд и продуктов обогащения фабрики. Мы же обогащаем не просто металл — железо, медь и золото. Каждый из этих элементов представлен каким-то определенным минералом в руде. Соответственно, моя задача — этот минерал найти, описать и определить, что не так или что так. Бывают ситуации разные: повышенные потери или другие проблемы. Руда виновата в карьере или это какие-то технологические проблемы.

— То есть вы смотрите конечный продукт?

— Необязательно, можно смотреть любой промежуточный продукт. Мы можем хоть всю фабрику каждые 100 метров опробовать. В зависимости от поставленной задачи смотрим. В 2024 году, например, мы занимались генеральным опробованием, смотрели почти все продукты фабрики: промежуточные, основные, готовую продукцию. Бывает, что хвосты повышенные идут. Тогда задача посмотреть их.

— Что такое повышенные хвосты?

— Потери полезного компонента слишком высокие идут на фабрике. Необходимо оценить, с чем мы его потеряли? Может возникнуть какой-то необогатимый минерал. Тогда ничего с ним не сделаешь. Не прикрутишь же новый цех за час, чтобы это всё исправить.

— Какие минералы еще могут мешать?

— Огромное количество. Это зависит от того, какое месторождение мы разрабатываем. Если мы возьмем условно простые месторождения, где породы представлены двумя-тремя типами, то этот вопрос проще. Если мы говорим о месторождении, как наше — скарновое (это скопление полезных ископаемых, сформировавшихся в зонах контакта магматических пород с карбонатными (известняки, доломиты), реже — с другими осадочными породами. — Прим. ред.), то у нас эти породы за 15 метров могут поменяться восемь раз.

— Решения обычно какие?

— Можно поменять шихту (смесь исходных руд, подготовленных для переработки. — Прим. ред.), например. Этим чаще всего апеллируют у нас на производстве.

— То есть место меняют?

— Да, грубо говоря, меняют место, откуда везут руду. Можно на фабрике технологию отрегулировать.

— На ГОКе вы один минералог. Этого достаточно?

— Если мы говорим о нынешнем объеме, да. В перспективе, скорее всего, будет уже недостаточно. Лаборатория развивается, мы приобретаем новое оборудование. Со временем, возможно, появится другое оборудование, которое потребует дополнительного участия. А меня клонировать вряд ли получится. Но зависит это уже не от меня, а от кучи факторов, штатных расписаний и других вещей. У меня есть сменщица. Мы с ней выпускники одного факультета, живем в одном городе, в одном дворе.

— Для сравнения, сколько геологов?

— Не знаю, много. Я только с шестью, наверное, здороваюсь каждый раз, когда захожу к ним. У них своя специфика, там ничуть не проще. Одни отвечают за шихту, другие — за геолого-разведочные работы на будущее, третьи — за геолого-разведочные работы прямо сейчас, четвертые — за подсчет запасов, пятые — за буровзрывные работы. Объем гораздо больше. Они, скорее, горные инженеры.

— Когда вас позвали сюда, вы уже в процессе работы вникали в нюансы работы минералога?

— Да.

— А сколько времени потребовалось? Так, чтобы вы сказали: «Ну вот теперь я понимаю»?

— Чтобы я такое сказал, время не наступило. Понять всё невозможно. Если ты сказал, что ты всё понял, значит, ты остановился в развитии или напоролся на то, что перешагнуть не можешь.

Что касается выполнения должностных обязанностей, то, я думаю, понадобилось не больше полугода. Опять же, когда я устроился, ничего не было: ни оборудования, ни подготовленных мест. Я приехал, работал сначала дробильщиком, потом пробоподготовщиком, потом ситовка. Постигал основы в лаборатории.

— Какое у вас оборудование?

— У нас стоит японский микроскоп «Олимпус» — прекрасная техника, успели урвать. Стояло датское шлифовально-полированное оборудование. Сейчас заменили на аналог из Поднебесной, потому что за пять лет был большой износ. Бинокуляр стоит тоже «Олимпус». Есть еще дополнительные станки, сушильные шкафы — ситуативное оборудование, которое так или иначе нужно.

— У вас всегда работа была связана с разъездами?

— Да.

— Вам это нравится?

— Когда дома происходит много всего интересного, нет. Жена беременная была, а я на вахте торчал три месяца. Тогда был молодой, всё рано было. Сейчас уже усталость иногда на вахте накатывает. Но я взвешиваю все за и против. На пятидневке в городе зарплаты такой не будет.

Опять же месяц свободного времени — это прекрасно. Можно ездить, заниматься своими делами и ни на что не отвлекаться.

— Как вы обычно его используете?

— По-разному абсолютно. У меня есть вторая работа, дополнительные заказы — делаю отчеты для коллег на других предприятиях. Приезжаю к ним в Екатеринбург, сажусь за их микроскоп и работаю. В межвахту могу вообще не заниматься своими делами, а продолжать работать. В эту межвахту тоже должно было быть так, но обстоятельства изменились.

— Получилось отдохнуть?

— Да. Мы с супругой слетали в Дубай, и настолько слетали успешно, что попали в самое интересное. Просидели там еще почти лишнюю неделю. Правда, уже эту неделю отдыхом назвать было сложно.

Летать куда-то я не любитель совершенно. Люблю посидеть дома на диванчике, условно говоря. Для меня отдых — это отдых. Я не тот человек, который вчера бегал, сегодня прыгал, завтра скачет, послезавтра куда-то на гору лезет, послепослезавтра в море ныряет. Я после такого отдыха еще неделю должен отдыхать.

«Сходил в три музея в Петербурге». Какой это отдых? Вы что? Проснуться в 12 и полежать на кровати до двух часов — вот это отдых. Дома я люблю отдохнуть спокойно, размеренно. Сесть за компьютер и пять-шесть часов спокойно посидеть в удовольствие. Моя задача — выйти, приготовить поесть и зайти обратно. Всё.

— Какие игры вы любите?

— Спокойные, размеренные, где надо что-то развивать, строить, логически мыслить. Я не занимаюсь нервотрепкой. Суеты в жизни мне хватает.

— Как часто у вас появляются вызовы в работе? Вопрос, который вы раньше не встречали, или он сильно чем-то отличается.

— Да постоянно, именно поэтому я здесь и работаю. Если бы работа была единообразной и монотонной, я бы не усидел и недели. Именно то, что каждый раз задача отличается от предыдущей, заставляет меня с удовольствием приходить на работу. Я еще ни на одну вахту не ехал с мыслью о том, что я на нее не хочу.

Наоборот, когда отдыхаю, говорю: «Господи, когда уже там вахта? Надоело сидеть». Потому что дома свои вызовы, а на работе свои. Последний — количественный рентгенофазовый анализ, которым мы сейчас занимаемся с подрядной организацией, это с институтом. Там специфичный анализ, очень сложный. То есть сейчас я практически за микроскопом не нахожусь.

До этого в 2024 году было генеральное пробование фабрики. В результате с пяток новых минералов для этого месторождения зафиксировали, которые ни разу не были описаны в отчетах. И у нас есть находка минерала, которого нет ни в одной базе данных. Если мы сможем доказать, будет новый минерал.

— Назвать его нельзя, да?

— Да, нельзя, пока не доказал. В апреле поеду на мероприятие, встречусь с доктором наук, которая меня многому научила, буду просить помощи. До определенного этапа я сам могу справляться, а дальше уже нет.

— Нужен способ?

— Нужна специфичная высокоточная методика, к которой доступа у меня нет. Это один из немногих вызовов, который у меня навсегда, наверное, останется. Это как геологу месторождение новое найти.

— Вы так в родном городе и живете?

— Да.

— В Забайкалье вы приехали впервые, когда устроились на ГОК? Как вам перемена места?

— Мне здесь очень нравится зимой. Здесь холодно, но это не страшно. Здесь очень ясно. Выходишь, на улице -45 градусов, а на тебя светит солнышко. Ты глаза разжать не можешь, чтобы просто прямо по дороге пойти. Это прекрасно. Потому что у нас на Южном Урале большая часть зимы — это унылое, серое небо, из которого иногда что-то белое валится. Невозможно, очень грустно, тоскливо. Пока там живешь, вроде бы и привычно. А съездишь в то место, где по-другому, и, конечно, кайф. Здесь зимой здорово.

Весной снег сошел и сразу всосался во что-то похожее на почву, в этот камень. И всё. У нас в городе без резиновых сапог весной не пройдешь. Такой слой чачи — ходить невозможно. Месяц течет по всему городу, ни одной ливневки нет. Смотришь в окно: «Нет, сегодня никуда не пойду. Где там мое Забайкалье? Там уже всё сухое. Конечно, там пыль в глаза. Но это мы переживем, это всё ерунда. Главное, что не по воде».

— А летом?

— Жарко. Я не люблю жару. Хоть ее и мало, полтора месяца от силы. Но здесь слишком жарко для меня.

— Что помогает вам на вахте? Скучаете по дому?

— Конечно. Дома происходит очень много всего. Сыну 14 лет — это такой возраст, когда он может вычудить всё что угодно. В Новый год впервые пришел выпивший. Я бы его не ругал, просто хотел на это посмотреть, потому что сам когда-то был такой же. Вот когда такие вещи пропускаешь, очень тоскливо. Но опять же всегда все на связи.

Бытовых сложностей на вахте нет. Я жил в таких условиях, что тут просто гостиница пять звезд. Два человека в комнате — очень комфортно. То есть не четыре, не восемь, не шестнадцать. Хочешь за собой следить, гулять — гуляй. Хочешь заниматься спортом — иди в спортзал. Хочешь заниматься каким-то творческим трудом — пожалуйста. Хочешь просто отдыхать, кино смотреть — кинотеатр сделали.

— Соседи у вас всегда разные?

— Нет. У меня был один сосед, мой коллега. Мы три года жили в одной комнате, пока он не стал начальником лаборатории и не переехал в свое общежитие, и шутили, что мы друг друга видим больше, чем наших жен. Потому что ты с утра просыпаешься: «Здравствуй, Виталий» — «Здравствуй, Михаил». Весь день на работе: «Здравствуй, Виталий!» Вроде бы ушли в разное время, но вечером снова в комнате, и снова: «Здравствуй, Виталий».

Сейчас у меня новый сосед. Он уже не со мной в лаборатории работает, поэтому уже покомфортнее. Вечером поговорил 15 минут, и всё, можно дальше не отсвечивать друг другу, больше не разговаривать.

Опять же, ты же едешь на вахту, понимаешь, что тебе никто не будет там организовывать какие-то курортные условия. Мне есть с чем сравнить, я наездился, поэтому здесь мне очень комфортно.

— Профессия минералога считается узкой, набирает популярность или, наоборот, идет на спад? Как можно оценить общероссийский тренд?

— Назвать ее узкой я не могу. Нас меньше, чем геологов, да. Но потому что востребованность профессии меньше. В советское время разрабатывались месторождения попроще, серьезный контроль качества не очень нужен был. Сейчас отрабатываются сложные месторождения, появилась необходимость в минералоге. Но для этого нужно вложиться немаленькой суммой денег на покупку оборудования, организацию всего, найм человека. И вот с человеком часто возникают проблемы. Хочется нанять сразу, который всё и сразу умеет. А зачастую так не бывает. Они все вырастают либо из одной сферы, либо из другой. Нигде факультета технологической минералогии не существует.

— Если на сложное месторождение не позвать минералога, то чем это грозит?

— Убытками для предприятия.

— То есть будет обогащение недостаточное?

— Да. Не получите готовую продукцию, достаточную для реализации, или придет какая-нибудь проверка Ростехнадзора, Росприроднадзора и выпишет штрафы. Вплоть до изъятия лицензии.

— Из-за того, что минералоги на предприятиях — редкие специалисты, они зарплату себе просят выше, чем у других?

— У меня был опыт запросить зарплату повыше. Меня заманивали на Удокан. Я сказал им, сколько я хочу. Потом понял, что я что-то на Удокан не хочу. Причина очень простая: там геология гораздо более скучная. То есть медистые песчаники, минералы меди, они прекрасны, но породы скучные, одинаковые. По сравнению с быстринскими, конечно. Я решил отказать самым культурным способом — потребовать кучу денег. Мне позвонили через неделю, сказали: «Мы согласны». Оказывается, так иногда работает.

Работодатель, который не хочет платить деньги, может получить ситуацию, когда у него никого нет вообще. Бывают ситуации, когда организация покупает какое-то оборудование за 70–100 миллионов рублей. Решает посадить условного Петю за него, а он и за год ничего не настроит, потому что не понимает ничего.

Экономия в ряде вопросов может сыграть злую шутку. Требовать миллионных зарплат никто не осмелится в нашей сфере, но и сидеть за 30 тысяч тоже сейчас никто не согласится.

— Хотели когда-нибудь поменять профессию?

— Работа как твое дитя, особенно если ты с самого начала что-то построил. Просто взять и сказать: «Нет, там больше платят, пошел туда» нельзя. Так не работает. Так в любой другой работе, если она тебе нравится. Если тебе не нравится работа, если тебе неприятно на нее ходить, конечно, ее надо менять. Производительности никакой не дашь. Пришел, сел с мыслью: «Я не хочу работать». Ну и что ты сделаешь за день? Выберешь себе в интернете новый телефон, три раза пожалуешься своему другу на то, что все замучили. Это не работа, издевательство какое-то.

— Что именно вас зацепило в профессии?

— Любопытство.

— То есть могли найти ответы на вопросы, что это за камни?

— Да, это первое. Второе — это интересно. Каждый камень, образец, горная порода рассказывают историю. Это как чтение книги, не просто бездушный кусок чего-то неведомого. Если ты понимаешь, куда смотреть и что спрашивать, то очень много можно узнать о горной породе, как она жила, как появилась и менялась. Это безумно интересно.