«Иду, Бога молю, чтобы скорее кто-нибудь стрельнул». Воспоминания пулеметчика, дошагавшего до Берлина

Читинец Георгий Федорович Глушенков попал на фронт в 1943 году, закончив школу снайперов. Однако войну прошел не с винтовкой, а с пулеметом Максима. Брать столицу Третьего рейха не пришлось из-за ранения, но Победу он встретил в Берлине, бросив костыли.

В армию меня призвали из Красноярского лесотехнического института в 1939 году. Видимо, было известно, что скоро война, и ребят с первого по третий курс забрали в Хабаровскую офицерскую школу. Но на офицера я и еще трое читинских ребят — Борька Селяев, Сашка Сидоров и Васька Перфильев — учиться не захотели. Подумали, что лучше отслужить два года и вернуться в институт. Раз не захотели — нас отправили в стройбат на Красной речке в Хабаровске. Там мы и узнали о начале войны. Был выходной, проводились соревнования по волейболу между ротами, и в разгаре игры прибежал дневальный: «Всем частям! Началась война».

Мы, конечно, в недоумении были: «Как так, что за война?» Позже нас собрали в красном уголке и объяснили, что в 4 часа совершено нападение, что разбомблен ряд городов. Через неделю наш стройбат расформировали. Солдат отправили на большой аэродром — собирать самолеты. Потом мы с ребятами попросились на фронт, и нас повезли под Сталинград. Долго от Хабаровска ехали — больше месяца. Приехали к шапочному разбору — делать там уже нечего. Тогда нас отправили в Ивановскую область на станцию Ильино в снайперскую школу, заставили учиться. А я еще в институте имел звание мастера спорта по пулевой стрельбе, в школе был в числе первых.

Там из нас сделали пулеметчиков. Сказали: «Берите станковый „Максим“ — и вперед на Запад». Так с пулеметом и дошел до Берлина. Ранило три раза: полежу в госпитале — и снова на передовую. Так и прошел от Харькова до Берлина.

Первый раз меня ранило в боях под Варшавой. Взяли мы город Седльце, заняли городской парк и там недели две вели бои. Этот парк окружал забор снизу на 50 сантиметров кирпичный, а сверху — деревянный. В стене была дыра пробита, и я ребятам сказал поставить пулемет в нее. А рядом была помойка, и бойцы зароптали: «Мы бы еще в дерьме не воевали». Немец шум услыхал и направил на нас миномет. Все попрятались в укрытия. А я стоял около дуба и между корней лег, плечо только не убрал. По ту сторону корней разорвалась мина, и меня в плечо тяжело ранило. Осколки попали в легкие и к сердцу подошли. С этим ранением я месяцев пять в госпитале пролежал, пока шли осадные бои за Варшаву. А потом началось наступление, я выписался и тоже участвовал. Но осколки остались, выходили постепенно вплоть до 1983 года.

Второе ранение было в походе от Варшавы до реки Одер. В одном селе мы отбили небольшой немецкий аэродром и нашли там сарай с сеном. Как раз произошла заминка в бое, а раз такое дело — надо отдыхать, ну мы и улеглись спать. Танк Т-34 рядом стоит, на нем пулемет лежит, мы в сене спим.

Третий раз ранило уже в Берлине. Меня, как комсорга батальона, послали по подразделениям сказать, что до центра Берлина осталось семь километров. Потом комбат полковник Уткин, он меня звал Комса, говорит: «Ну, Комса, ложись, отдыхай. Пойдем вперед — я тебя крикну». Я нашел какой-то окоп неудобный, лег в него, а ноги наружу. Ну, думаю, всё лучше, чем рыть. Началась стрельба, мины разрываются, чувствую боль в ноге, посмотрел — ничего вроде нет. Потом очень больно стало, и кровь в сапоге уже хлюпает. Стал внимательно смотреть, а в кирзе дыра. Дошел до госпиталя и засел там. Ранение вроде пустяковое, а я долго провалялся. День Победы так в госпитале и встретил. Бросил ради такого случая костыли, видимо, от этого еще хуже рану растревожил.

После дня Победы нога нарывать начала, опухла. Я подумал, что гангрена началась. Пошел к врачу, он назначил операцию, бинты снимает, а в ране что-то черное. Думал: червяк, а это оказалась нитка от кирзы. Вытащил ее пинцетом, подавил ногу — гноя много течет. Потом вторую нитку вытащил. Рану почистили, операцию делать не стали, но я три месяца пролежал, как с тяжелым ранением.

После госпиталя пришел в свою пулеметную роту старшиной. Из моего пулеметного расчета все ребята были — пять человек. Недолго побыл старшиной, и опять избрали комсоргом батальона.

Первую награду — медаль «За отвагу» — получил за бои в Польше. Было сложное положение. Мы развивали прорыв. Ушли своим танковым корпусом далеко вперед и наткнулись на какую-то сильно укрепленную высоту. Пытались ее взять, но немцы атаку отбили. Дело уже идет к Победе, каждому хотелось отличиться, и вот генерал, командующий корпусом, приказал идти вперед. Все танки он пустил на эту высоту, а нас, пулеметчиков, посадил на танки.

Дошли мы до середины, немцы дали по нам артиллерийский противотанковый огонь и половину танков перебили. Мы конечно с брони послетали, окопались, начали вести бои. Тут же и рота с двумя противотанковыми ружьями, минометчики и автоматчики. Образовалась такая хорошая группа войск около двух рот, не меньше. Отбили мы немцев с высоты. Хотели отойти назад, а они открыли заградительный огонь. Дней 10–12 сидели мы на этой высоте. Продуктов не подвозят. Боеприпасы бережем. Потом прорвалась 62-я армия. За эти бои мне, как командиру отделения пулеметчиков, дали медаль.

Орден Красной Звезды дали за Одерский плацдарм. Были серьезные бои — трудные, упорные. Как-то мне посчастливилось, и весь мой расчет остался в живых. Наверное, хитрость помогала. Еще в снайперской школе учили, что надо как можно чаще менять позиции, чтобы противник не пристрелялся. То же самое и с пулеметами я практиковал. Постреляем немного — на другую позицию уйдем, окопаемся, постреляем.

Орден Красного Знамени уже дали потом — за совокупность боев.

Тяжелее всего было в походах. Воины на ходу спали — самому видеть пришлось. Вот как было: прорвет немец оборону, и идешь-идешь-идешь, чтобы не дать ему закрепиться. Батальон мотострелковым бывает один день: только дадут новые хорошие машины — выйдешь, «Мессершмитты» разбомбят их, и дальше пешком. День и ночь никакого отдыха.

В походах голод не мучил, правда, что-нибудь съестное находили. А в обороне другое дело: там не успевают пищу привезти. Сидишь в окопах несколько дней голодный. Такая окопная жизнь. По неделям не вылезали, где прижмет — в топи, в грязи. Осень-весна — плохое время, сыро, холодно. Летом не лучше: земля раскаленная.

В марте, кажется, перешли польско-германскую границу, форсировав маленькую речку. Пушка-сорокапятка провалилась под лед, пришлось нам пулеметчикам помогать ее вытаскивать. Только вытащили, и началась пурга. Вдобавок немцы из деревушки открыли огонь. Мне повезло, я бежал-бежал и провалился в яму, в снег. Там потеплее. А в ту ночь многие обморозили руки-ноги или промерзли насквозь. Когда населенный пункт, в котором немцы стояли, взяли — начали сразу выпивку искать, чтобы изнутри погреться. Потом уже еду.

Со мной ходил снайпер Широков Владимир. Хороший такой парень, самостоятельный. Мы с ним подружились, видимо, потому, что оба снайперы. Рядом в походах ходили, и в обороне он тоже рядышком располагался.

Он частенько говорил: «Если меня ранят, то я сам себя подорву». А я с ним спорил, нельзя так говорить, при любом ранении можно выжить. И вот его ранило в какой-то деревне. Я сижу, перевязываю ему голень. Мимо идет какой-то пехотинец: «Обе ноги перебило». Я на него кинулся: «Ах ты, е-мое! Мать-перемать! Уйди!» А Широков гранату взял, чеку выдернул, осталось руку разжать. Чего уж тут делать — надо отбегать, чтобы самого не задело.

Пулеметы у нас были хорошие. У немцев — хуже, а вот ленты у них — лучше, железные и с ячейками. А у нас парусиновые, чуть намокнут — из них патроны не выскакивают. Поэтому берегли ленты, чтоб не отсырели.

Хорошие были винтовки Мосина (7,62). Ни черта не боится — затвор заклинит, лопатой поколотил, и всё. Автоматическая СВД — никудышная. В бою попадет песок — и бросай такую винтовку. Больше она не работает.

Трофейное оружие я всегда осматривал. Какие у немцев автоматы, винтовки. Даже из вражеской винтовки американский самолет подбил на Одерском плацдарме. Мы там долго стояли в обороне. Нарыли хорошие окопы, пути сообщения. А рядом там город Кюстрин, в котором было много оружия немецкого. Я взял винтовку и патронов набрал разных — бронебойных, зажигательных, трассирующих. В один из дней американцы бомбили немецкие передовые окопы и разворачивались над нашими позициями. Мы об этом не знали. Вот на рассвете вижу, летит, кажется, «Юнкерс-88», я по нему трассирующими пострелял, а потом бронебойным пробил фюзеляж. Самолет загорелся, и оттуда экипаж посыпался, человек семь выпрыгнули. Наши увидели, давай поздравлять: «За „Юнкерса“ Орден Славы II степени дадут. Оформляй документы». Тут же из штаба звонят: «Вы что делаете, союзников сбиваете». Но так и не узнали, что это мы. В этот день наши еще семь американцев сбили.

С союзниками потом общались после Победы. На Ялтинской и Потсдамской конференциях был заключен договор о разделении Германии на зоны — советскую, английскую, французскую и американскую. Конечно, во время боев войска перемешались и потом начали занимать свои места.

Англичане и американцы уходили с нашей зоны, встречались по дороге. Они, конечно, форсистый народ: у них машины отличные — «Студебеккеры», всё под тентами. Построят они колонну машин и ровненько едут. А наши машины битые-перебитые, и полуторки, и трофейные — из боя только вышли, всё хлопает, гремит.

Потом к нам американцы торговать приезжали. Нам платили какие-то деньги, но за мародерство — трибунал. Американцам разрешалось брать у немцев всё, что захочешь, поэтому они барахла наберут и едут к нам.

После войны в Германии находился больше года — 13 месяцев в городе Веймаре. Всё там было непривычно: мы не такие развитые в культурном отношении. Немцы к нам хорошо относились, в отличие от поляков. От тех можно было всего ожидать. Встречают вроде радостно, стол накрывают на улице, но могли и в спину стрельнуть. В Германии такого не было. В госпитале с одним ветераном разговаривали, он рассказывал, что в них тоже стреляли, но я когда ходил по Веймару, даже оружие с собой не брал.

Ее отец недружелюбно на меня смотрел, как на завоевателя. Но я понимаю: чему тут радоваться? Может, и не на меня сердит был, а на свое правительство. Даже адрес Ирмы до сих пор помню: Иссерода — это деревенька, — хаус 28.

Была у Ирмы дочка хорошенькая. Я вообще детей люблю. Меня даже веймарские ребятишки знали. Как-то зашел поесть мороженого, а вокруг кафе собрались дети, я им с зарплаты — 2 тысячи марок — купил по две порции. Потом как только появляюсь — они бегут, кричат: «Сашка». Так меня и звали Сашкой почему-то.

Демобилизовались мы из Бухенвальда, жили там в казармах, которые, кажется, раньше концлагерю принадлежали. Не узникам, конечно, а руководству или обслуге какой. Казармы хорошие, двухэтажные, с умывальниками и ваннами 2 на 2 метра. Пришлось их вычистить, и за это меня наградили отпуском на 50 суток. Я в замешательстве — и отпуск, и приказ на парад Победы в Москву. Потом патроноподносчик наш, Костя Загудаев, мне посоветовал домой ехать.

Встретились в Чите во время отпуска. Она жила с сестрой и ее мужем-полковником в домике на Горького. Я, конечно, сходил к ней, поговорили и пошли на танцы в ДОСААФ. Обратно дошли пешком до Чкалова, я раздурился и схватил ее на руки. Видимо, как-то неудобно взял, что она ойкнула. Я отпустил: «Чего, Соня, с тобой?» Она говорит: «Я беременна. Повстречала лейтенанта Лисова, и такое получилось». Я тут же ей предложил жениться и сказать, что это наш ребенок. Молодой был, не понимал, что она ждет этого Лисова. Один раз даже пришел к ней, взял на руки и понес с Горького к себе домой. Четыре квартала нес — до Курнатовского. Потом она взмолилась: «Отпусти, нехорошо так делать».

Отпуск кончился, я уехал, и любовь пропала. Но всё равно я всю жизнь ей писал и в гости ездил к ней в Иркутск. Фронтовая дочка ее, Танечка, — хорошая девочка, увидел ее 16-летнюю и оторопел — так она на мою Сонечку похожа. Умерла Сонечка в 2004 году, я хоронить ее ездил. Дружба до смерти сохранялась, а может, это любовь — я не знаю, какая она, любовь.