«Всем нужна прибыль позавчера». Легенда геологии Юргенсон — об Удокане, Балее и антинародной политике государства

Доктор геолого-минералогических наук Георгий Юргенсон плотно вписан в историю Забайкалья: занимался геосъемкой, нашел первое золото на Удокане, приложил руку к открытию множества месторождений и технологии их разработки, учил студентов, писал книги — одним словом, легенда.

16 октября Юргенсону — 90. Накануне юбилея мы встретились с Георгием Александровичем, чтобы поговорить о жизни, секретах продуктивного долголетия и богатствах края.

— Фамилия у вас редкая. Откуда ваши предки?

— Происхождение такое непростое. По материнской линии — это немцы, которые были завезены в Россию еще при Елизавете Петровне. Деда моего звали Егор, а маму — Цецилия Егоровна. Когда уже меняли паспорта, почему-то она записалась Цецилией Георгиевной.

Линию со стороны отца я плохо знаю. Точно только то, что дедом моим со стороны отца был Карл Юргенсон, полушвед-полуэстонец. А жена его — Мария фон Фрайберг — немка. Жили они в современной Ленинградской области. Там сохранилась даже церковь, в которой они венчались. Сохранился документ 1902 года о том, что сочетались браком Мария Фрайберг и Карл Юргенсен.

После рождения отца в 1912 году что-то случилось с его родителями. С 1914–1915 годов информации о Карле и Марии нет. Поэтому отца воспитывал дядька — эстонец. Дядя Саша Карукяп — фамилия переводится как «медвежья лапа». Человек он был небольшой, метр 60 с копейками, но тем не менее отца воспитал. Отец уже в мальчишеские годы занимался библиотечным делом, потом комсомольским. В 30-м году он уже был кандидатом в члены ВКП(б), а через 2 года — то есть в 20 лет — вступил в партию. Он был знаком с первым секретарем Ленинградского обкома Сергеем Кировым и с маршалом Михаилом Тухачевским.

Отец был председателем сельсовета в Кингисеппском районе — он находится на берегу Луги и соседствует с Нарвой — это уже Эстония. В то время Тухачевский и Киров бывали на границе, проверяли укрепления.

Есть фотография 1933 года, где на Марсовом поле на трибуне рядом стоят отец, Киров и Вильгельм Пик (один из основателей германской компартии, с 1949 года и до своей смерти в 1960 году — первый и единственный президент Германской Демократической Республики).

Интересно, что в октябре 1989 года я в составе делегации общества «Знание» был в ГДР, которую как раз в эти дни сволочь Горбачев сдал Западу. Нашим расселением в Дрездене занимался Владимир Владимирович Путин, который работал тогда под крышей организации советско-германской организации «Урания». Мы ездили по Германии и в родном городе Пика Альтенбурге я увидел газету со статьей моего отца. Мы поговорили с директором, и оказалось, что он знал про существование отца.

— Вы никогда не проводили параллели с тем, что немцы с царских времен специально занимались полезными ископаемыми в России?

— Да какие параллели, когда это так и было! Начало горного дела в Европе заложили именно немцы. Вся горная наука, все эти слова: шахты, шурфы — это слова немецкие. Ломоносов учился у немцев, а до этого Петр Первый приглашал исследователей в Россию. В Забайкалье работал Георгий Миллер, потом Симеон Паллас. Эти немцы были абсолютно преданы России.

Немцы учили русских в Ленинградском горном институте, основанном еще Екатериной Второй в 1773 году. Тогда же, кстати, когда в Нерчинском Заводе была создана горная школа, где тоже преподавали немцы.

Приказ рудокопных дел, который был основан Петром Первым в сентябре 1699 года, содержит слова про берг-коллегию. Берг — это немецкое слово «гора». В Екатеринбурге была гранильная фабрика, начальник которой, Иван Иванович Вайц, отправлял экспедиции в Забайкалье. И тогда здесь были найдены крупнейшие месторождения цветного турмалина в современном Нерчинском районе на Шилке.

Тогда было неважно, откуда кто пришел, важно, что люди, во-первых, искали счастье для себя и место для приложения своих сил. А во-вторых, они работали на Россию.

Со временем русские горные инженеры учились, становились такими же мастерами и великими знатоками, в дальнейшем уже постоянно работали вместе с немцами.

— Помните вы начало войны?

— Конечно. Я помню, как бомбили Кингисепп — это город в 130 километрах от Ленинграда — в самый первый день войны. Я помню, как самолеты сбрасывали бомбы, как мама попала в воронку, разбила себе пенсне и как оттуда выбиралась. В июле нас эвакуировали в Башкирию в теплушках: ехали достаточно долго, сколько дней, не помню, конечно, мне только шестой год шел. В Уфе нас погрузили на баржу и довезли до деревни Кушнаренково, где мы стали жить. Это Башкирия, но село татарское, и в школу я пошел в татарскую, потому что русской не было. В первый класс я попал только в 10 лет. Но татарский язык знал хорошо: с 5–6 лет я же постоянно общался с ребятами, с татарами. Естественно, деваться было некуда, просто по-другому невозможно. Причем дома я разговаривал с бабушкой по-немецки, с остальными членами семьи — по-русски, а на улице и в школе — по-татарски. Между прочим, язык татар, живших в Башкирии, Габдула Тукай — основатель всей современной тюркской литературы — использовал для создания своих произведений. Этот язык я знал с детства и иногда был переводчиком для семьи. Бабушка татарский тоже изучила, но не очень хорошо. Когда люди приходили к нам домой, то я переводил, чтобы бабушка могла общаться с соседями.

Мама, правда, в основном работала в соседней деревне, на маслозаводе, и домой приезжала периодически. Мы с бабушкой вели хозяйство: сажали картошку, выращивали овощи. В девять лет я умел обрабатывать коноплю, чтобы получать нить, к 10 годам уже умел плести веревки и даже кнуты.

— А Победу помните?

— Конечно, помню.

— Почему вы именно на геофак вы поступали?

— Меня сызмальства интересовала суть вещей. В 5 лет я умел читать и писать по-русски, чуть позже бабушка научила немецкому. У нас было несколько книг, в том числе Чарльз Диккенс, и я его читал в этом раннем возрасте. В 1946 году мы из эвакуации поехали в Кингисепп, но нашего дома уже не было, и семья вернулась в Башкирию. В татарской школе я окончил первый класс, а в русскую меня взяли сразу в третий, потому что писать и читать умел. Тогда я нашел книгу Леонида Савельева «Следы на камне». Очень интересно было написано, как можно узнать про события глубокой древности, о том, что была жизнь. И всё, вопрос был решен в 11 лет.

Уже в 48-м году мы с родителями жили в Монголии, когда там строилась железная дорога Наушки — Сухэ-Батор — Улан-Батор — Чойбалсан — Сайншанд — Пекин. Там я собирал интересные камни. В школе увлекся химией и делал всякие хитрые опыты типа выпрямителя на основе электролитических процессов: превращал переменный ток в постоянный. Ну и фокусами людей обманывал — будто делаю из воды чай, незаметно кинув туда чуть-чуть йода. А вот в этом «чае» хлеб становится синим!

Попутно я еще занимался спортом и играл в школьном театре, но химия меня увлекала сильнее всего. В восьмом классе я сделал газометр в подарок учительнице химии. Она так удивлялась, потому что это непростая работа: нужно было изгибать стеклянные трубки, то есть плавить стекло, и я этим навыком овладел.

В Сухэ-Баторе не было десятилетки, и отец решил меня устроить в горную школу в Иркутск. Мы опоздали: прием был уже закончен, поэтому пришлось ехать в Башкирию, в город Октябрьский. Это второй Баку, новые нефтяные источники Советского Союза. В городе даже есть улица Девонская, названная в честь геологического периода, в котором формировалась нефть.

В горной школе был театр, которым руководил бывший фронтовик, сосланный по дурости из-за каких-то наговоров. Он организовал мощнейшую театральную студию.

Мы поставили спектакль «Аттестат зрелости», где я играл главную роль. Одновременно пьесу ставили в столичных театрах, и там эту роль играл Василий Лановой — потом, кажется, в 1953 году, он снимался с этой ролью в фильме. Еще у нас играла девочка Нина Антонова, она пошла в кино и исполняла роль вожатой Наташки в «Военной тайне» по Гайдару, потом стала народной артисткой Украины. Я тоже думал, не пойти ли в театр, но всё-таки выбрал геологический факультет казанского университета. В вузе со мной учился режиссер Станислав Говорухин — он по образованию геолог. Я даже писал книжку «Тайна сокровищ Нуристана» про работу в Афганистане, хотели экранизировать с участием Говорухина, но не успели.

В школе мне светила серебряная медаль. Но я решил, что мне ее не дадут: якобы должны отметить либо русского, либо татарина, а я по паспорту вообще эстонец. Поэтому пошел к директору и попросил, чтобы мне побыстрее дали аттестат с «хорошо» и «отлично», но без медали. Убедил директора, сел в кузов грузовика и поехал поступать в Казань.

В университете с самого начала всё было серьезно. На каникулах после первого курса я нашел месторождение травертинов, которое тут же взяли в разработку строители, а мне выдали премию и документ об открытии.

В деревне была гора, из которой били источники, содержащие кальций, и возникли травертины эти самые. Никто никогда на них внимания не обращал, а я с молотком походил — интересно, структура пористая. Эту породу используют для теплоизоляции. А в 50-е страну надо было восстанавливать после войны, и месторождение мое взяли в оборот: строили дома из досок, между которыми клали теплоизолятор.

В 1957 году меня направили на производственную практику в алтайскую экспедицию 10-го главного управления Министерства радиотехнической промышленности в Усть-Каменогорск. Она занималась поиском горного хрусталя — это основа любой радиостанции. Одна из экспедиций отправилась в Забайкалье, и именно в нее включили меня. С июня по конец октября мы работали на Мензе в Красночикойском районе. Одну жилёшку хрусталя я все-таки нашел. В 58-м году эту же партию перебросили в Казахстан, и меня, так как уже в работе знали, через университет попросили направить на преддипломную практику.

Нас ведь всего 100 человек на весь Советский Союз выпустили с особой специализацией — инженер-геолог, разведчик с правом введения взрывных работ. У меня были взрывники, с которыми мы искали кристаллы кварца. Есть так называемое пегматитовое тело, в нем кварцевое ядро, а под ним погреб. И под этот погреб надо подобраться, но издалека, особой взрывчаткой, а потом вручную подходить к гнезду и выбирать кристаллы.

Для радиотехники нужен кристалл, обладающий строго определенными свойствами, без дефектов. Один кристалл годится для оптики, другой для ювелирного дела — там могут быть дефекты, это не страшно.

Задача моя — нанести около тысячи этих самых пегматитовых тел, в которых могут быть хрусталеносные погреба. Мы вскрыли одну из пегматитовых жил, в ней кварцовое ядро размером порядка 40 метров. А под ней погреб длиной 14 метров, в котором семиметровый кристалл массой 70 тонн.

Это была моя первая работа с кварцем, но отношения с ним сохранились попутно на всю жизнь.

Сейчас я собираюсь в Улан-Удэ, буду делать доклад о методологии использования свойств кварца для прогноза поисков и оценки масштабов рудных месторождений. Это результат работы, которая началась еще тогда. Правда, был большой перерыв, когда я работал с Удоканом.

— Как вы оказались в Забайкалье?

— К окончанию института у меня было пять предложений, в том числе остаться на кафедре, идти в аспирантуру, ехать в новосибирский академгородок. Я сказал: «Нет, поеду на производство, ведь только производственник может обладать специальностью в полной мере». Я приехал сюда в 59-м году на геологическую съемку. Меня назначили начальником поискового отряда, поскольку у меня все-таки специальность «разведка». И в первый год удалось найти проявление марганца и редких земель на Красной Речке, недалеко от Читы. Но на этом месте потом построили шахту для ракеты. Позже, когда я вернулся из Афганистана, я приезжал в эту часть читать лекции для командного состава о военно-политической обстановке в Афганистане.

В 62-м году организовалась группа для изучения Удокана, как раз там шла активная разведка. Там мне удалось найти самое первое золото.

— Получается, что вы Забайкалье — не самый лучший регион для жизни — самостоятельно выбрали?

— Ну а кто же за меня это сделает? Мне на распределении предложили пять вариантов. Я выбрал один из них.

Работа и романтика были первичными. Это главное. К сожалению, сегодня это не так.

А тогда — работа и романтика. Взять Удокан — это не только медь, но и золото и половина всех запасов серебра России. Когда месторождение было разведано, и первый подсчет запасов был завершен в 65-м году, в директивах съезда Коммунистической партии Советского Союза было записано: «Приступить к освоению Удоканского месторождения меди». Про серебро тогда не говорили и не стали этого делать.

— Нерентабельно?

— Нет. Потому что рядом с Норильском открыли два еще месторождения. Причем не только меди, а кобальта, никеля, платины. Плюс палладий, иридий, осмий, рутений, родий. В советское время очень разумно подходили к целесообразности освоения объектов. Если рано, значит рано. Пытались, конечно, использовать на Удокане вскрышу с помощью ядерного взрыва. Но затем от этого отказались. Это было сверхреволюционно. Одним взрывом можно было убрать сверху горные породы, сбросить их вниз и брать руду спокойно. Про радиационный фон, вероятно, было всё заранее продумано или не продумано, и поэтому от взрыва отказались. То, что сегодня стали разрабатывать Удокан, — это, на мой взгляд, дикость, нельзя это было делать ни в коем случае. Российская металлургическая промышленность не готова к освоению этих руд. Их будут гнать в Китай — вот в чем беда.

— Но есть же планы на получение катодной меди.

— Это планы. Я уверен, что всё будет не так. Ведь необходимо построить металлургический комбинат, а возить туда концентрат с Удокана невыгодно, производство не выдержит цену этой перевозки.

Почему, например, в Забайкалье сейчас не осваиваются месторождения флюорита? А ведь без него невозможно получить ни мартеновской стали, ни алюминия. Потому что гигантская цена транспортировки. В советское время было всё по-другому. Месторождения разрабатывали, концентраты везли в Шелехово, а там получали криолит, необходимый для плавки алюминия. Туда же еще добавляется фтористый литий, чтобы усилить этот процесс. Сейчас алюминий получают электролитическим способом. Почему? Потому что бокситов уже нет. Когда-то наши геологи работали в 38 странах мира, создавая минерально-сырьевую базу для Советского Союза. Они на Новой Гвинее открыли крупнейшие месторождения бокситов, договорились об их освоении, но всё полетело в тартарары. В связи с тем в том числе, что Министерство геологии угробили. И даже такая хохма была: Федеральным агентством недропользования почти 10 лет управлял ветеринар (Анатолий Ледовских — выпускник Ленинградского ветеринарного института, возглавлял агентство в 2004–2012 годах. — Прим. ред.) Это же дикость.

Раньше в Минприроды Забайкалья работали геологи. Потому что геологи — это самые высокообразованные люди. Во-первых, в вузах нас учат всему, вплоть до экономики и планирования производства. Во-вторых, геология — наука о планете Земля, о ее истории, о возникновении и развитии жизни на Земле, о химическом составе, структуре, форме нахождения химических элементов, о процессах образования месторождений, особенностях территорий, где находятся месторождения, о критериях их поиска и прогнозах. Любой отчет о геологической съемке включает в себе главы о географическом положении, рельефе, растительном и животном мире, геморфологии, гидрологии и так далее. А дальше уже всё, что касается непосредственно самого вещества, в основе которого — минерал. Минералогия и кристаллография — основа всех наук о веществе.

— Удокан же считался бесперспективным?

— Почему это?

— Ну Елизавете Буровой же якобы говорили, что лучше бы ты на Луне нашла месторождение.

— Кто ей говорил? Вы слышали? Нет? Значит, это бред сивого мерина. А БАМ, простите, построили для чего? Не только для Удокана. Север Забайкалья — это множество месторождений и гигантскими запасами. Там десятки месторождений железа. Десятки месторождений меди. Катугинское месторождение редкоземельных элементов, в том числе ниобия и тантала. Там крупнейшее месторождение циркония, второе в мире месторождение криолита.

Технологии для добычи всего этого разработаны. И то, что там начали искать новые технологии, — только для того, чтобы просто иметь еще деньги.

Кстати, вы знаете, что в Чите был Забайкальский комплексно-научно-исследовательский институт — крупнейший институт Советского Союза, в котором работали 740 человек? Я в нем заведовал отделом физико-химических и минералогических исследований. Институт был одной из крупнейших аналитических баз Советского Союза. И на ее основе действовали единственные в СССР курсы повышения квалификации инженеров-геологов по направлениям «минералогия» и «практика геологоразведочных работ».

Курсы действовали с 76-го по 88-й год, а потом их угробили. Причем одной составной частью этого института была Шерловогорская экспедиция, где разрабатывались современные методы переработки руды. В том числе тысячи тонн удоканской руды мы прогнали там.

— То есть Чита в этой отрасли была научным центром?

— Фактически так сложилось.

Возьмем, например, золото. Про Балей, наверное, все слышали. Там содержание золота достигало 346 килограммов на тонну.

Сегодня осталось запасов 105 тонн на Тасеевском месторождении и 35 тонн — на Балейском, итого 140 тонн. Но никто не хочет брать. Потому что попутно надо решать демографические проблемы.

Есть разработки по извлечению теллура и селена из руд Тасеевского месторождения. Но никому не надо. Всем нужна прибыль позавчера.

Политика, основанная на частном капитале, страшно вредна. Это же началось на Западе, где из любого месторождения вытаскивали клок всего лучшего, а потом бросали. У нас же так работать не позволяли. Возьмем тот же самый Балей. Балейское месторождение находится непосредственно у города, а Тасеевское — в долине реки Унды. Так вот, Балеейское месторождение сначала отработали подземным способом, вынули все богатые жилы. А потом всё, что там осталось, достали из карьера. Сохранились только те жилы, которые уходят под город: там нельзя взрывать. На Тасеевском месторождении то же самое: отработали подземным способом богатые части.

Один горный мастер, который там работал в 80-х, с горизонта 266-го метра таскал домой руду и в подполье ее плавил, а потом по связям сбывал. Пока его не поймали и не дали вышку. В 80-х я вел судебную экспертизу этого дела.

Раньше мы получали литий из Южной Америки. Теперь нам его не дают. А у нас есть Завитинское месторождение в Первомайском, где работал Забайкальский ГОК. Он был единственным предприятием, перерабатывавшим эту руду, из которой извлекали литий, тантал, ниобий, олово и бериллий. Производительность этого комбината по состоянию на конец 80-х годов составляла миллион тонн.

А потом его угробили. Мы разработали технологию извлечения лития из хвостов. Буквально на днях коллега делала в Екатеринбурге доклад. Мы ставим задачу — возобновить деятельность Забайкальского ГОКа. Но некие хитрые мужики решили создать Первомайский ГОК, сделать вид, что никакой технологии нет и нужно искать деньги на создание технологии. При всём этом запасов там осталось на полвека. В том числе добытые и недобытые запасы и хвосты.

Забайкальский ГОК работал не только с Завитинским месторождением, он перерабатывал руды богатейшего Ермаковского месторождения бериллия, находящегося на границе Бурятии и Забайкалья, — второго в мире по содержанию бериллия. Под него на ГОКе была вторая линия, куда руды поступали после обогащения Баде. А потом бериллий, видите ли, стал не нужен. Почему? Потому что была угроблена советская самолетостроительная промышленность. Кому это надо было? Деятелям, которые захватили власть и которые подмяли под себя этого дурака Ельцина.

— Давайте к Удокану вернемся. Как там люди жили во время разведки?

— Был поселок, и люди жили в домах. Была школа, столовая. То же самое на западном участке, сейчас этого нет. А мы, геологи, приезжали на сезон и жили в палатках. Красота необыкновенная.

— Ну сложно же. Жить так и, по вашим словам, «вкалывать как проклятому».

— Это непонятно тем, кто так не жил. Для нас — обычное дело. Переночевали в спальниках, утром задачу получили: лагерь стоит на высоте 1200 метров, работаем на 2180. Бегом наверх! Идем и анализируем всё. Так работали и результаты давали.

На Удокане есть сложность: не все руды первичны, там много окисленных руд, которые не поддаются флотации. Была задача отдельно отрабатывать окисленные и сульфидные руды. Когда мы исследовали природу этих зеленых окисленных минералов, оказалось, что в них есть кристаллогидратная вода, которая ведет себя как диполь, и, если на рудную массу воздействовать слабым электрическим током, она поведет себя так же, как сульфидная, то есть будет флотироваться.

Чтобы эту работу провести, нужно было познать природу минералов, которые слагают зону окисления. На всех месторождениях меди, за исключением Удокана, который находится в условиях мерзлоты, и Чукикамата в пустыне Атакама Южной Америки, присутствует зеленый малахит — карбонат меди. У нас же сульфаты меди, причем сульфаты, в которых есть еще OH-группа, есть кристаллогидратная вода. Свойства у них совсем другие. И вот когда мы все эти свойства изучили, мы пришли к тому, что можно сделать такую технологию.

Разработали ее в ЗабНИИ в начале 80-х вместе с Глотовой и Фатьяновым. Когда разработка началась, Глотовой уже не было, а Фатьянов, хоть он и младше меня, не в лучшей форме, так сказать. Но никто этой технологией не заинтересовался, потому что задача была другая — раздобыть денег дополнительно. У [президента Дмитрия] Медведева выцыганили 6 миллиардов, хотя эти деньги можно было не тратить, так как технология была известна. Чтобы такие вещи не происходили, нужна железная рука. А тот, у кого должна быть железная рука, в кабинете портрет Дзержинского заменил на Троицу.

Дзержинский ведь был руководителем МеталлЧК — комиссии, созданной вместо Главметалла. Он снаряжал экспедиции в 1925–1926 году в Забайкалье, чтобы возродить добычу свинца, цинка, серебра и золота из полиметаллических месторождений.

— Выражение «железный Феликс» приобрело еще один смысл.

— Именно. То, что он боролся с врагами, — это была необходимость, потому что если бы их не существовало, то и борьба была бы не нужна. А коль уж кто-то советскую власть не принял, то не надо было бы ей защищаться. Только и всего. А люди забывают об этом.

— Что вы думали, когда вставали на паузу Удокан, Чина, Апсат. Когда говорили, что всё это не для нашего поколения?

— Во-первых, так говорили те, кто не хотел этим заниматься. Ведь дорогу-то на Чину построили, полагая, что ее будем осваивать. В этом была воля правителя Москвы, вкладывавшего деньги, которого охламон Медведев убрал из-за недоверия.

Но дорога до Чины уже была и требовала содержания. Была же структура, которая называлась «Забайкалстальинвест», учредителем которой я выступал. Ее купил «Металлоресурс», и этой структуры больше нет.

Апсат должен был лежать до тех пор, пока не начали газификацию. Потому что Апсат — это порядка 36 миллиардов кубометров газа. Когда, начав разработку, сняли верхушку, то часть газа ушла. А теперь китайцы весь газ угробили. Там угли высочайших марок, коксующиеся угли, из которых можно получать множество самых разных химических соединений и использовать в широчайшем диапазоне промышленности. Теперь Апсат не наш. Второе такое же месторождение — Чикойское — тоже теперь китайское. Это что за политика, простите? Это политика трусов, которые боятся китайцев.

Удокан в советское время осваивать было рано, потому что были еще месторождения. Тот же Жезказган в Казахстане, руда которого шла в Караганду на металлургический комбинат. Были уральские месторождения. Всё это обеспечивало потребность страны в меди, несмотря на гигантские масштабы электрификации.

То, что Жезказган отошел казахам, стало причиной для разработки Удокана. Но можно было сохранить связи. Вот я хочу вам привести простейший пример. В 60-х, чтобы сохранить забайкальские месторождения вольфрама, их прикрыли и стали получать вольфрам из Монголии, Китая и Кореи.

— Какие, по-вашему мнению, есть плюсы и минусы в появлении Байкальской горной компании, ставшей сейчас «Удоканской медью»?

— Плюс может быть только тогда, когда запасы Удокана станут достоянием нашей страны. Других плюсов быть не может.

В далекие времена ставилась задача — если осваивается месторождение, то нужно строить город. Сейчас же этого не будет, и, значит, месторождение освоят не так, как нужно. Вот в чем беда, с моей точки зрения.

Я сторонник того, чтобы всё, что добывалось, было переработано в нашей стране, а экспортировался продукт с самой высокой стоимостью.

Есть у нас месторождение Нойон-Тологой. Во-первых, это крупнейшее золото-полиметаллическое месторождение Забайкалья. Во-вторых, в рудах этого месторождения находятся высокие концентрации индия — стратегического химического элемента и, в общем-то, нужного нам кадмия. Но месторождение со всем его добром принадлежит Китаю. Руда идет в Китай, а продукция продается затем по достаточно высокой цене.

— Можете вы такую политику назвать антинародной?

— Да.

— И не боитесь?

— Ничего не боюсь. А чего мне уже бояться? В решении последнего нашего симпозиума четко написано: «антинародная политика». Я разослал его везде, в том числе губернатору Осипову.

— Сожалеете, что коммунизм все-таки не построили?

— Конечно. Речь шла ведь о социализме на самом деле. Естественно, его можно было создать, но он был не нужен тем, кто окружал СССР.

— Кого из руководителей Забайкалья вы считаете лучшим?

— Зависит от времени, в котором работал человек. Для 90-х Гениатулин был на месте. Во-первых, он умел найти наших, забайкальских людей, которые работали и понимали суть вещей. Во-вторых, он часто находил выход из чрезвычайно сложных ситуации. Благодаря этому так или иначе Забайкалье все-таки выжило. Хотя много из того, что нужно было сохранить, не сохранено. Но, думаю, это зависело не от желания Гениатулина, а от отсутствия условий. Вот я говорил о Забайкальском комплексном научно-исследовательском институте. Его уничтожили, но таким же образом уничтожено Министерство геологии СССР, геологическое управление, Читагеосъемка. Остались только Читанедра, которые занимаются в основном аукционами.

Ильковский был нам чужой человек.

— Несмотря на то что горняк?

— Горняк — это же не геолог. Разговоров было много, а толку ноль. Назначение Ждановой было вообще непонятным.

Сейчас я просто не знаю причин смены так называемых министров. С одной стороны, нет людей, которые могли бы с пониманием решать задачи, с другой — не знаю, есть ли понимание, что отраслью должен руководить специалист, имеющий образование и опыт работы. Причем человек местный. Приезжие тут побыли года два, поехали дальше, имея якобы опыт для дальнейшего продвижения в карьере.

— А кого из министров природных ресурсов Читинской области или Забайкальского края вы бы вспомнили?

— Александра Тарабарко, геолога. Потом был обогатитель Олег Поляков. При них хотя бы в министерстве работали геологи и определяли направление. Остальные министры — нули, на мой взгляд. Сейчас я не знаю, кто министерством руководит, я давно не общался с ними, по сути, не знаю, что это за люди, — не могу сказать.

— Какое время в своей жизни вы считаете наиболее счастливым?

— Было очень интересное время при Брежневе. Люди чувствовали, что они живут в стране, которая развивается, которая нужна им и которой они нужны. Это очень важно. Тогда не было дефицита особого, всё шло нормально, и мы работали и развивались очень интенсивно.

В начале 70-х я подготовил всесоюзную программу по изучению рудных месторождений. Ее поддержали крупнейшие специалисты страны, потом и Министерство геологии ее поддержало. Я работал по программе лет, наверное, 15, и были серьезные результаты, которые внедрялись. Мы получали документы о внедрении из разных концов страны.

Чтобы было понятнее, я поясню: создал новый способ поисков и разведки месторождения золота, получил авторское свидетельство, и МинГео затребовало, чтобы я написал методические рекомендации, как им пользоваться. И это было востребовано, а сейчас нет. Все говорят: да, надо методики и прочее, но никакой специальной деятельности по этому поводу не проводится.

— Как вы оказались в Афганистане?

— Меня отправили именным приказом министра геологии СССР на разведку месторождения меди Айнак как знатока такого рода месторождений.

О наличии меди было известно еще с древнейших времен, но фрагменты его отрабатывались чисто кустарно, а нужно было посмотреть, что это за штука такая. Нужны были специалисты, которые знали суть месторождений, как подойти к изучению, к разведке. Мы разведали, что главное рудное тело — 3 миллиона тонн меди с содержанием 2,64%. Для сравнения: на Удокане при подсчете запасов в 1965 году было 1,49%. Сейчас показатели снижены, думаю, чтобы оправдать полученные деньги.

В 1979 году был подписан протокол о совместном освоении Айнака Афганистаном и Советским Союзом. А чуть позже там началось: 26 декабря в Кабуле принимали Витебскую дивизию, а 10 февраля 80-го бои шли в 400 метрах от дома, где я жил.

— А как там вообще работалось-то в это время?

— Очень хорошо. Афганцы — великолепный народ. С ними можно дружить, но надо знать их обычаи, знать, как с ними вести себя, и, конечно же, нужно стремиться знать язык. Первый русско-персидский геологический словарь, опубликованный в 1978 году в Кабуле, создан с моим участием.

Афганцы меня звали доктор Санди Кемати, то есть доктор драгоценных камней. Все эти деятели меня знали, все продавцы знали, и работали мы с ними прекрасно.

Надо сказать, что определенного уровня, достигнутого тем или иным социумом для понимания сути вещей, то есть природы, физики, химии и так далее, они еще не достигли. Зато они прекрасно понимали сущность взаимоотношений между людьми и понимали, кто к ним как относится. Советские геологи знакомили их со всеми результатами, просто карты на стол — вот что у нас, ребята, в стране есть. А те, кто работал ранее, всё это скрывали, держали в тайне.

Поэтому так быстро подписали протокол об освоении Айнакского месторождения, которое бы началось, если бы не возникшая катавасия.

Ввод войск — чрезвычайно сложное дело. Нужно было учитывать очень многое, но деваться было некуда. Во-первых, в стране работало порядка 50 тысяч советских граждан в разных отраслях промышленности и сельского хозяйства. Во-вторых, мы построили там политехнический институт, дороги, электростанции, занимались мелиорацией земель. Если бы американцы не связались с контрреволюционными силами, было бы по-другому.

Я лично знал некоторых контрреволюционных, некоторые относились к СССР нейтрально, другие были жестко связаны с панисламизмом, с ними, конечно, было трудно: они враги. А простой народ — нет.

— Произошедшее в Афганистане — это проигрыш Советского Союза?

— Я так не думаю. Так это преподносила пресса, выступавшая против Советского Союза, люди, не понимающие сути происходящего. А те, кто был там, всё прекрасно понимали, для чего это делается. Мы, может быть, бы и не хотели вводить войска, но ответили на третий призыв властей Афганистана. Когда раскрылся Хафизулла Амин, так и стало понятно: он боялся и своих, и чужих, постоянно будировал противоречия внутри Афганистана. После апрельской революции он стал сеять раскол. Думаю, что многое объясняет его молодость: он же учился в Колумбийском университете и был совсем не наш человек. Но ему поверили.

Помимо всего прочего, в мои задачи входил ежемесячный отчет в центр о военно-политической обстановке в стране. Я был заместителем секретаря профсоюзной организации по идеологии. В каждой группе были люди, которым это поручалось. Я постоянно общался с афганцами, они мне многое рассказывали. Порой я писал то, что посольству не нравилось, они не понимали многое. Тем не менее, когда я вернулся в СССР, меня вызвали в военкомат и сказали: существуют полки особого назначения, и одному из них нужен начальник разведки. Я отвечаю: «Я же геолог-разведчик, посмотрите, что в дипломе написано». Мне говорят: «Там написано про право взрывных работ, а вы еще и из Афганистана вернулись». Три года я участвовал в деятельности этого полка, потом стал замкомандира. В полку было 3,2 тысячи человек, проводили учения со стрельбами, в том числе ночными.

— Какое открытие считаете главным в своей жизни?

— Так я не могу сказать. Во-первых, удалось доказать, что процессы минералообразования происходит при отрицательных температурах. Причем это было сделано на Удокане. Я создал направление, которое называется криоминералогенез. Крио — это «холод», генез — «образование», то есть появление минералов при отрицательных температурах. И это сыграло значительную роль для понимания процесса формирования месторождений. Кстати, на Удокане как раз значительная часть зоны окисления образовалась при отрицательных температурах. Отсюда стали понятны свойства минералов и методы работы с ними.

Во-вторых, удалось доказать, что примерно каждые 50 лет на хвостах обогащения золотых россыпей в нижней части может образоваться слой, обогащенный новым золотом. Доказательством служит то, что некоторые из крупнейших россыпей с первой трети XIX века до 70-х годов XX века были разработаны 4–5 раз, и каждый раз снова извлекали золото. Это связано с тем, что золото высвобождается со временем из породы, из кварца, идет процесс кристаллизации и осаждения — это если совсем упрощенно говорить.

Этот вывод сделал где-то в начале 2000-х. Это вошло в доклад Президиума Российской академии наук. Потом удалось разработать методологию поисков, прогноза и оценки рудных месторождений на основе изучения свойств кварца и внедрить ее.

В процессе изучения различных артефактов, которые встречаются археологам, установлено, что человек адаптировал свои технологии к каждому виду нового сырья, получал новые орудия и инструменты. То есть во главе всего развития человека в палеолите лежит, так сказать, умение использовать минеральное сырье. Отсюда вытекает, насколько важно знание человека о том, где и как взять сырье. Исходя из этого, я сформулировал новое направление в археологии, которое называется технологическая археоминерагения — это знание человека о свойствах и местах нахождения минерального сырья и умение адаптировать их для решения своих задач.

В последнее время я создал понятие минералогии химических горно-промышленных геосистем. То есть раньше изучали отдельно месторождения, отдельно — образование отходов в процессе переработки руд, отдельно — растения. Мы всё это объединили, и получилась единая система, в которой все эти части взаимосвязаны, вытекает одно из другого, и мы в конце концов получаем геосистему, которая обязана своим происхождением, процессом воздействия на природную среду в ходе отработки промышленных месторождений.

— А в чем секрет вашей бодрости?

— Человек должен жить и работать. Еще у меня такой девиз: каждый человек должен научиться делать то, что никто не умеет, и оставить это людям.