Приходили сюда умирать. Что происходило в доме престарелых в Ягодном в конце 80-х

Главная работа здесь, в столярке, — гробы колотить. Вот и в этот раз приезжаем — бывший зэк собирает очередную партию ящиков для тел. А примерно через час из сарая, вроде сезонной холодильной камеры, двое рабочих выносят первый «груз» — завёрнутое в простыню тело человека. Пожилой женщины. Вокруг них озабоченно вертится дедок, наблюдает за каждым действием — видать, старуха перед смертью попросила его проследить, чтобы всё сделали по-хорошему. Но по-хорошему не выходит. Похоронные тапочки уж больно велики — носки выпирают над бортиками обитого красной тканью гроба, и мужики, матерясь на покойницу, неуклюже загибают их внутрь, чтобы кое-как прибить сверху крышку.

С подоспевшей телеги сгружают мясо и кладут вместо него… другое — то, что в «ящике», а следом — деревянный надгробный крест: вроде как по-человечески всё. Рядом садится другой мужик, и запряжённая лошадь неспешно плетётся в сторону кладбища, волоча за собой повозку. Я пешком следую за ней — единственный участник этой внезапной похоронной процессии. Внезапной для меня. А для местных, деревенских, это привычное дело, каждый день одно и то же. Никто из проходящих мимо взрослых, детей не присоединяется к нам и даже не провожает взглядом. Одинокая, грустная, некрасивая смерть.

— Чего так рано притащил? Назад вези! — кричит могильщик, присевший покурить на невысокий забор. Он ещё не успел отрыть яму.

«Назад? — думает мужик. — Чтобы снова таскать труп, а потом опять возвращаться, по холоду? Ну уж нет!» И произносит вслух:

— Да ладно, завтра закопаем. Оставь его здесь.

Сгружают гроб с телеги и ставят на землю. А я в полнейшем замешательстве возвращаюсь туда, откуда пришёл, — в Сохондинский дом-интернат для престарелых и инвалидов.

Уже второй раз мы с журналистом Ниной Коледневой приезжаем сюда, за 12 километров от станции Сохондо, в посёлок Ягодный, где уже более 50 лет работает дом-интернат. Первый раз были здесь годом ранее, в 1988-м, но с тех пор ничего не изменилось. Разве что появился первый и единственный из двух необходимых врач — выпускник мединститута Владимир Петрович Скорняков, правда, работу свою он совмещает с обязанностями директора, а потому пациентов посещает нечасто.

С виду дом-интернат напоминает лагерь для заключенных — только без конвоиров и колючей проволоки. За высоким забором тянутся бревенчатые бараки. Голая земля. По двору ходят свиньи. Здесь коротают старость 250 человек, почти все они — очень больные люди, требующие серьёзного лечения. Но в местной аптеке многого нет. Проще сказать, что есть — нитроглицерин да папаверин, вот и весь «арсенал».

Воду к баракам подвозят в кадке на лошадёнке. Туалет — для тех, кто ещё способен передвигаться, — далеко за пределами ограды. Дощатая постройка, не спасающая ни от холода, ни от ветра. А инвалиды, живущие по девять человек в одной палате, нужду справляют тут же, в ночной горшок или «утку». Санитарок для ухода за ними не хватает: из 38 необходимых в штате только 14. Нетрудно представить это жуткое «амбре». В полы, стены, мебель въелись запахи больных, немытых старческих тел, экскрементов, чада на кухне. От удушающего запаха хочется броситься к открытой форточке, а её нет… Здесь боятся сквозняков. А к ароматам просто привыкают.

Но не только облик дома роднит его с колонией. Здесь под одной крышей с безобидными стариками, ставшими никому не нужными фронтовиками, живут бывшие уголовники — их в Ягодном человек 20. Они не спешат отказываться от прежних привычек и третируют беззащитных. Только в течение года, к октябрю 1988-го, здесь произошло три убийства.

Но даже такого «дома» старикам лишиться страшно. Ведь за забором их никто не ждёт. Боятся прослыть строптивыми, поэтому терпят вонь, преступное соседство, безразличие в глазах обслуживающего персонала. Молча мирятся и с несправедливой системой деления на «сынков» и «пасынков», когда в одной палате с голыми убитыми стенами спрессовано с десяток коек, а в другой, точно такой же, живёт лишь один человек с личным телевизором.

Общий телевизор, конечно, тоже есть — в библиотеке, но лишь для тех, кто сможет туда добраться. Лежачие больные и инвалиды без ног лишены и этого. Лишь расставленные по тумбочкам, разложенные по подушкам фотографии со знакомыми лицами — детей, внуков, самих себя в молодости — связывают стариков с «внешним» миром, напоминают о том, что они тоже люди.

Скрашивают своё убогое существование пожилые как могут. Кто книжку почитает — одну и ту же уже в пятнадцатый раз, кто трухлявые картишки разложит, кто сыграет в домино, кто просто на скамейке у входа посидит, на зависть тем, кто остаётся в спёртом воздухе. А у кого от этих радостей уже голова кругом, идёт за лекарством — менять у деревенских свои несчастные 10 рублей, что выдают на руки «гособеспечиваемым» от 50-рублёвой пенсии, на спиртное. Если денег нет, в ход идут последние штаны. Не фигурально. В столовой дома-интерната нам встречается старик почти в исподнем белье. Костюм он, как признаётся сам, обменял на самогон. Подобный товарообмен — почти единственный контакт интернатовцев из Ягодного с населением близлежащих поселков. Другие человеческие связи здесь разрушены.

Всех стариков и инвалидов в домах-интернатах, словом, гособеспечиваемых, для удобства называют просто ГО. Фамилии, а тем более имена-отчества, многие просто не запоминают. Кто-то из них, стариков, шутит, впрочем, без жалости к себе: «Мы для персонала вроде как коровы: они пришли, убрали, накормили и ушли». Понять их можно: работа адовая, платят копейки. Если все эти лица — более двухсот человек — оказались не нужны родным и близким, то что уж говорить про чужих.

Вроде бы они здесь не одни — комнаты забиты битком. Но одиноки. Без прошлого, без любви, без имени, многие уже даже без чувств. Без себя. Сложно прочесть в этих уставших потускневших глазах, о чём думает человек. Пытается ли он наперекор нелёгкой судьбе сохранить частицы того, что делало его человеком, как это принято говорить в цивилизованном мире, индивидом? Или в его жизни не осталось ничего, кроме элементарных потребностей и первобытных страхов?

Страхи… Все здесь знают: они пришли сюда умирать. Разные дороги приводят их сюда, а отсюда дорога одна, общая для всех — на кладбище. И всё же, хотя смерть здесь частая гостья, именно она пугает стариков больше всего. Все когда-то завершают путь земной. Но как не хочется, чтобы это было вот здесь, вот так… так цинично, грустно, одиноко. Если на похороны приезжают родственники, то хоть по-людски всё делается, а если никого нет, то закидают быстро и даже не оградку, а доску поставят, с фамилией и датой на ней. Всё. Жил ты, и нет тебя.

Как напишет редакция «Комсомольской правды» 12 июля 1989 года в дополнение к словам журналиста Нины Коледневой, на момент публикации в СССР насчитывается 1192 дома-интерната (общего и психоневрологического типа). В них содержится 372,8 тысячи стариков и инвалидов. На ближайшую пятилетку будет запланировано строительство таких пристанищ ещё для 92 тысяч позабытых-позаброшенных стариков. Такие дома существуют и сейчас. Дай бог, гуманнее, чем было почти 40 лет назад. Но не дай бог никому из нас однажды оказаться там.

P.S.: Большинство снимков, представленных в этом фоторепортаже, ранее нигде не публиковалось. Но некоторые из них увидели не только забайкальцы, но и вся страна. Они иллюстрировали материалы Нины Коледневой и Ольги Китовой в местных газетах «Комсомолец Забайкалья» и «На боевом посту» (которые во время подготовки этого материала многое помогли вспомнить). Также публиковались в газетах «Комсомольская правда», «Семья», журналах «Огонёк», «Советское фото», в издательстве «Плакат» и т. д. В конце концов, вошли в мой авторский фотоальбом «Область Ч.» 2014 года. Кроме того, четыре снимка из этой серии участвовали в большой выставке «150 лет фотографии», которую проводили в 1990 году в главном выставочном зале Москвы — Манеже.