«Пой мне ещё»

Верёвка автомобилей застряла на Кастринской, медленно продвигалась до Ленина в час по полколеса. Душно, нервно. В открытое окно вваливается гомон толпы, рёв большегрузных авто, выхлопные газы. Отъезжающие с обочины маячат, мол, пропусти. Я кричу, что опаздываю на концерт. Злюсь.

Шутка ли, «Сплин» в Чите. Это их «Гранатовый» был саундтреком жизни и всего остального в школьные годы. Ни один классный час, встреча, поход не прошёл без «Орбита». Украдкой касались локтями с любимым мальчиком, украдкой целовались, он так здорово пел «Катись, колесо». Водку тогда пили, не запивая, порой не закусывая — шумно втягивая носом воздух, уткнувшись в плечо соседа. Подхватывали за «самыми гитарными» «... словно это было в похмелье-е-е».

И уже постарше офигевали от снегов Килиманджаро, что «лежат между ними». И балдели, влюблённые, друг от друга уже по-взрослому под «Пой мне ещё». Ещё пара лет, и уже студенческие квартирники, придумывание мероприятий и прочей «движни» в пустом вечернем филфаке под «Новые люди».

«V.I.P. Sound» снова творит чудеса, привозит огромный жизненный кусок в нотном и голосовом эквиваленте на читинскую сцену «Мегаполис Спорта». Опаздывать нельзя.

Фан-зона заполнялась быстрее посадочных мест. Кеды, джинсы. Красное коктейльное платье, тёмно-синее вечернее и красная помада на губах, демонические брови вразлёт. Кто-то надел рубашку, кто-то пришёл в майке. И всё же публика казалась однородной, была настроена на одну волну и беспокойно ждала Сашу Васильева.

Он закатал правый рукав рубашки, он стал сильно старше Саши, а в какие-то моменты был даже Георгиевич. Он будто что-то знал, а «нам ничего не сказали». Выше, мудрее, недоступнее, хотя дотянуться — вот эти два метра. Отрешённее. И как бы мы ни старались — не допрыгнуть, не понять. А тексты остались прежними. И в малиновом свете прожекторов мужчины закрытыми глазами подпевали: «Твои солёные слезы, кислые мины, душные речи...О-о-о. Я умираю со скуки, когда меня кто-то лечит...».

И, не расцепляясь ударным соло, следом зашла «Время назад». И стало легче, ближе и понятнее. Проще, что можно было сесть и любоваться своими друзьями, уже не так сковано отзывающимися телом на бас-гитару, любить их, любить всех, кто собрался в этом зале.

- У вас всё в порядке? - спрашивал Васильев. Пропевал звук «у» сквозь растянутые в улыбке губы. Казалось, что нарочно накидывал лассо своим голосом, затягивал вокруг сердца, играясь, то приспускал на волю под «Джима», то тащил изо всех сил под «Романс». На ногах было не устоять. И уже после выхода на бис вокруг меня волновалось море рук, и хотелось летать. Потому что были те песни, то настроение и те слова, ради которых я пришла, и появилось то, что Лёша Мещеряков за ударной установкой с первой песни пытался нам открыть.

Необъяснимо, но очень хотелось закрыться в подвале небольшого клуба. Может, потому что все участники «Сплина» концерт отсидели. Может, потому что как-то обречённо и грустно бликовали стёкла очков. И разговоры были личные и странные. Только васильевская гитара задорно отражала белый свет прожектора, расширяя его строгий луч на весь зал.