«Попробовать всё по максимуму». Актриса из «Аноры» Дарья Екамасова — об «Оскаре», любви, хейте и русском кино

После триумфа «Аноры» (18+) на Каннском фестивале и особенно на «Оскаре», где независимая американская драма Шона Бейкера с русскими актерами получила главный приз, о фильме заговорили не только как о событии в мировом кино, но и как о культурном мосте между Россией и Западом. Русский след в этой истории — не только признанная в киноиндустрии работа Юры Борисова, но и актерская мощь Дарьи Екамасовой, сыгравшей ключевую и яркую роль в напряженном финале фильма — суровую жену олигарха, чей образ не похож на такую простую и лучезарную Дарью.

В этом интервью актриса Дарья говорит честно о сегодняшнем русском кино, о реакции публики, о том, каково это — быть русской актрисой в голливудском проекте, об «Аноре», о любви, хейте и значимости встречи с Дэвидом Линчем.

— Какая роль, как вы думаете, оказалась самой далекой от вашей личной природы?

— Я думаю, это «Ганди молчал по субботам» (18+) — фильм, в котором мы снимались с Марком Эйдельштейном недавно, совершенно недавно. Я там играла бездомную женщину — бомжиху. То есть у нас был дуэт такой, когда я была женой олигарха, а потом сразу — бездомной.

Мы сейчас снялись в трех фильмах летом, и везде у нас какие-то абсолютно полярные образы. Нравится не повторяться. Но вот в «Ганди», наверное, нашли что-то такое, далекое от меня, где легко было попасть в какие-то штампы, но я старалась этого не делать и подошла к этому, мне кажется, с другой стороны.

— Какие моменты на съемочной площадке вы цените больше всего?

— Я ценю, когда на площадке есть любовь. Бывает такое, что ты приезжаешь на площадку — и все друг друга любят. Я считаю, что это должно быть базой и основой любой съемки. Бывает так, когда на площадке происходит недопонимание, склоки, и всё это очень сильно влияет на творчество.

Я считаю, что все должны уважать друг друга, поддерживать, помогать. И если я не чувствую этого, то мне тяжело работать. Да, понятно, что нас, артистов, пытаются от всех отстранить, чтобы мы ни с кем не пересекались, но ты интуитивно всё это очень чувствуешь.

— То есть у вас был опыт работы на площадках, где не было любви?

— Был, конечно.

— А больше — когда была или когда не было?

— Больше — когда была.

— Как вы думаете, стал ли российский зритель более требовательным? Что, по-вашему, сегодня хотят видеть на экране наши люди?

— Мне кажется, столько всего сейчас снимается, настолько большой выбор, что зритель просто не успевает всё смотреть. И я встречаю очень много людей, которые просто не смотрят. И это не люди из мира кино, это зрители, живые люди, которые говорят: «Нет, мы вообще ничего не смотрим, максимум раз в полгода ходим в кинотеатры с детьми».

И мне кажется, в этом и проблема, вообще мировая проблема, не только у нас — зритель стал уходить из кинотеатров. И, мне кажется, наша задача — его заинтересовать, заинтриговать, заставить ждать что-то хорошее. И, соответственно, выпускать качественный материал.

— А русский зритель готов был, например, к таким фильмам, как «Анора»? По вашему ощущению.

— Не знаю. Мне кажется, русский зритель ко всему готов. Особенно это видно по промежутку с начала 2000-х по 2010 год, в который я снималась. Очень много независимых фильмов. Готов ли зритель был к успеху «Аноры»? Мне кажется, тоже готов. Мне кажется, русская душа всегда верит во что-то хорошее.

— Просто «Анора» же более вдумчивый фильм, с замыслом, с высказыванием. Как будто бы наша аудитория больше к массовому кино приспособлена. Я больше про это.

— Вы знаете, я хоть и не следила за этими цифрами, но, насколько я знаю и насколько я чувствую, путешествуя по миру, «Анору» посмотрели вообще все. В Америке она как «Титаник». И несмотря на то что мы снимали независимое кино, «Анора» всё-таки стала кассовым фильмом, который увидели огромное число зрителей. Можно сколько угодно сниматься в кассовых фильмах, но они не доходят до зрителя. А мы снимали просто для зрителя. Мы не думали, будет ли он коммерчески успешным, и уж тем более не думали, поедем ли мы на «Оскар». Просто снимали кино. Получали удовольствие. На площадке было много любви, а маленькие фильмы и нельзя снимать без этого.

— Какой самый мудрый совет вы получали от человека из своей профессии или коллеги? От кого это было?

— Наверное, первый и главный постулат был у меня от моего мастера Александра Шалвовича Пороховщикова. Он однажды сказал нам, что очень важно оставаться человеком перед самим собой в этой профессии. Очень важно приходить домой и, глядя в зеркало, не чувствовать стыда. И вот я уже 20 лет несу это в себе, и пока не было стыдно, слава богу.

— Я знаю, что вы поступили в ГИТИС в 19 лет с пятой попытки, то есть не сразу вам это удалось. Но вот теперь вы стоите на сцене вместе со звездами Голливуда. Почему так получилось, что вам не удалось сразу поступить, и почему вы не сдались?

— Я не знаю, я просто поступала. И я никогда ничего не планировала. Я начала сниматься еще на первом курсе музыкального училища, и внутри что-то двигало. Почему так вышло, что с пятого раза: я уже снималась, и обычно съемки у меня в конце весны были, и я уже приходила на поступление вообще в самой последней десятке, когда уже тысячу человек посмотрели. Мне иногда кажется, что если ты не планируешь, но тебе суждено, ты всё равно это получишь. Точно так же, как у тебя есть точка А и есть точка Б. Есть выбор. Но какой бы выбор ты ни сделал, ты всё равно придешь в точку Б. Ты можешь прийти туда кратчайшим путем, а можешь идти долго, криво, но всё равно придешь. И так во всём. Я уже не один раз анализировала какие-то важные события в моей жизни и понимала, что, что бы я ни делала, иногда даже против этих событий, они всё равно происходили.

И, мне кажется, если прислушаться к сердцу, то подсознательно ты почувствуешь, куда идти и как идти. И то же самое с «Оскаром». Сейчас уже, когда после церемонии прошло два месяца, уже как-то начинаешь понимать, что произошло и что за чувства ты там на сцене испытывала. У меня не было никакой задачи получить «Оскар» и оказаться там. Но я никогда и не чувствовала никаких преград, чтобы прийти на эту сцену.

Даже когда мы сидели в зале, у меня не было такого: «Вау, мы победили». Я скорее думала о том, что я не сфотографировала свое платье — его сделала известная дизайнерша, и единственная возможность показать его — это выйти на сцену.

— Что можете посоветовать тем, кто мечтает стать актером, но считает, что это невозможно? Вот, например, так же, как вы, не получилось поступить в ГИТИС с первого-второго раза — и всё.

— Мне кажется, если человек перестает поступать, значит, либо его судьба всё равно как-то приведет туда с другой стороны, либо ему это просто не надо.

— У вас есть наставник в мире кино?

— Нет, наставников, наверное, в моей жизни нет. Но есть люди, которые оставили свой отпечаток в моей жизни. Самый важный оставил, думаю, Дэвид Линч. Он сказал мне несколько фраз, которые я запомнила и за которые я буду благодарна до конца жизни.

— А поделитесь какие?

— Там очень долгая предыстория. Я думаю, что когда-нибудь мы сделаем об этом отдельное интервью.

Смирнов однажды сказал классную штуку, тоже запомнила: «Никогда никого не слушай», — но это он имел в виду тех, кто будет навязывать тебе что-то про тебя. И мой муж сказал тоже очень важную вещь, которой я могу поделиться: «Мнение другого человека к тебе истинному не имеет никакого отношения».

— Вы упомянули Дэвида Линча, что лично с ним встретились. Я хотел бы про это спросить — как так вышло?

— Я снималась в главной роли у Бена Баренхольца. Человека, которого в Америке называют отцом и прародителем всего независимого кино, человека, подарившего миру братьев Коэн, Джармуша, Даррена Аронофски и Дэвида Линча. Дэвид однажды приехал к нему, когда его отчислили из киноинститута, и жил у Бена на диванчике. Бен сделал из него звезду. И когда Бен в старости пригласил меня сниматься в его фильме, Дэвид очень поддерживал нас, и когда Бен уже начал болеть, мы с Дэвидом ездили и представляли фильм по Америке. К сожалению, фильм так и не вышел, потому что Бен умер. А там, в Америке, всё сложно с авторскими правами.

Недавно я приехала на могилу Дэвида Линча, и там даже не было вообще ничего — просто пустой такой квадратик из земли, не было еще даже памятника. Я ему привезла орхидеи.

— Как вы думаете, какие главные проблемы сейчас есть в русском кино? И какие, наоборот, плюсы?

— По моему субъективному мнению, проблемы всегда начинаются со сценариев. Есть классные сценарии, но это большая редкость. Я стараюсь читать всё, что мне присылают, и часто бывает так, что начинаешь читать, тебе всё нравится, ты подключаешься, а потом вдруг резко будто энтузиазм у автора теряется, и сценарий уходит куда-то в другую тональность, теряет свои изначальные смыслы, и, соответственно, и я теряю к нему изначальный интерес. Сценарий — это база. С хорошим сценарием можно снять хороший или плохой фильм, но с плохим сценарием снять хороший фильм невозможно.

— А чего в них не хватает?

— Так даже не скажешь. Может быть, это субъективно и я не права, может быть, просто эта история сейчас не так резонирует со мной, потому что бывает такое, что ты проходишь через определенный жизненный этап, читаешь сценарий и понимаешь, что там отражается и твоя история, которую ты сейчас проходишь. И вот если эти мэтчи происходят, то ты горишь.

У молодых режиссеров проблема с деньгами — вечно денег на кино не хватает. А у больших режиссеров, великих, которые у нас еще остались, которых надо носить на руках, тоже нет возможности снимать то, что они хотят. Вообще, мне кажется, сейчас происходит такой титанический сдвиг киноэпох — мы уже перешли в какую-то новую эру, которая очень быстро несётся, очень быстро развивается. Несмотря на то что мы еще очень сильно отстаем, допустим, от тех же американцев в производстве, в то же самое время мы очень быстро развиваемся. И успеть бы за этим, не потерять кино как искусство, как сильнейший инструмент общения со зрителем. Вот здесь, мне кажется, очень важный пункт, который нельзя пропустить.

— Как вы впервые узнали вообще о проекте «Анора»? И как вы туда попали?

— Это тоже очень долгая история. Но постараюсь в двух словах. Еще давно-давно мне позвонил Карен Карагулян. Мы с ним подружились, когда я играла в театре в Нью-Йорке, он приходил ко мне на спектакль.

Он позвонил и попросил у меня телефон Серебрякова. Это было лет 5, наверное, назад. Я дала ему Лешин телефон, он сказал: «Мы сейчас будем инди-фильм снимать. Женских ролей для тебя нет: одной там 17 лет, другой 55». Ну и всё, я про это забыла. А потом, спустя много лет, так всё совпало, что мне позвонил с Шоном (Шон Бейкер — режиссер «Аноры». — Прим. ред.) — у нас был получасовой созвон в Zoom с ним и с Самантой (Саманта Куан — супруга Шона и продюсер его фильмов. — Прим. ред.). Потом они меня попросили сделать пробы. И позвали меня.

— А как произошел этот момент, когда вы с Шоном именно созвонились? Как вы друг с другом сконнектились?

— Он искал мою героиню по всему миру. И очень много русскоговорящих актрис пересмотрел — и в Америке, и в России, и в Лондоне. И в какой-то момент ему несколько человек просто сказали: «Екамасова». И Карен сказал, и Юрий Борисов сказал.

И как-то всё это совпало, всё по иронии судьбы. И это совпало и с моим жизненным этапом, когда у меня была очень большая главная роль одного очень большого фильма здесь, в России, и несколько съемочных дней там. Но душевное состояние было такое, что я понимала: мне надо куда-то уехать далеко-далеко и просто побыть одной.

И я выбрала «Анору». Потом вышел тот большой проект в России, который бомбанул так, что я думаю: «О боже мой! Как же так?!» Ну а потом вышла «Анора», и уже всё встало на свои места. Ни о чем не жалею.

— А какой это был проект?

— Не буду говорить! (смеется)

— Расскажите про вашу героиню из «Аноры». Кто она для вас внутренне и драматургически?

— Когда Шон меня утвердил, я сказала, что не буду делать старческий грим и играть героиню, которая на 17 лет старше меня. Он сказал: «Нет, почему? Она же может быть и молодая!» И для себя я вообще придумала, что она когда-то была такая же, как Анора, завлекла к себе богатого дядечку и тут очень сильно испугалась, что в семье появится еще одна такая. И я думаю, что это было правильно. А так, знаете, в Америке меня зовут Hells Mother — адская мамочка. Но в последнее время стали там налетать на меня женщины, очень успешные, очень уверенные в себе, и говорить: «Ты меня сыграла в кино! У меня трое сыновей — я точно так же бы поступила, как и ты!»

— Как вы оцениваете реакцию мира и реакцию россиян на этот фильм? Мне лично безумно понравилась «Анора», но даже вокруг много людей, которые как-то не поддержали как будто бы фильм и не испытали даже чувства гордости, хотя это, можно сказать, наше. Вот что вы об этом думаете?

— Не знаю… Я до сих пор практически ежедневно получаю сотни писем с признаниями в любви к «Аноре». Всем моим друзьям очень нравится. Я не осуждаю людей, которые не поняли фильм, потому что они смотрели дублированную версию — это вообще другое кино. Естественно, после Каннского кинофестиваля мы все следили за прессой, и было очень интересно, что говорят, но, когда туда стала вмешиваться и политика и многие другие не относящиеся к искусству обсуждения, я просто перестала всё читать и стала просто жить свою жизнь. Я считаю, что и не надо ничего читать. Мы родили фильм, сделали его, вложили туда душу, и он живет своей жизнью. А люди, которые не рады за своих… ну что тут скажешь? По себе знаю: если бы кто-то другой снялся в американском проекте, который получил бы пять «Оскаров», и это были бы русские, неважно кто, я бы радовалась. Потому что я считаю, что сейчас, когда выстраиваются стены между странами, мы проложили мост. Культурный мост. И Дэвид Линч однажды сказал мне: «Ты — носитель великой русской культуры. Ты должна это нести в мир».

— А вот как вы думаете, почему вообще возникла такая парадоксальная ситуация, что соотечественники смогли не поддержать, а иностранный зритель смог? Не искали для себя ответа?

— Я правда не знаю. Опять же — может быть, потому что они не знают английского и смотрели дублированную версию. Я, например, раньше тоже смотрела дублированные фильмы, но, после того как я увидела, как изменилась «Анора» с дубляжом, теперь я смотрю только без перевода. Потому что я поняла, как меняются смыслы, как по-другому выглядят герои. Просто советую этим людям посмотреть с оригинальной дорожкой, с английским языком. Тем более что там 60% фильма — на русском.

Меня это всё не задевает, но и не могу сказать, что мне всё равно. Но мне хватает того успеха, который был от Индии до Австралии, от Новой Зеландии до Лос-Анджелеса, и как люди там понимают.

— Была ли импровизация на площадке у вас, на съемках именно «Аноры»? Или всё шло по сценарию?

— Всё шло по сценарию, но с элементами импровизации. Шон давал нам некую свободу, было доверие. Были опорные точки, которые были необходимы для фильма, но что касается игры — была свобода.

— А может, поделитесь какой-то своей удачной импровизацией там?

— Когда я ногой лестницу толкнула (смеется). Все думают, что это было специально. По внутреннему темпоритму мне некогда было ждать, когда она откроется, и поэтому я ее пнула. Это абсолютно смэтчилось с характером моей героини. И Шон, когда это увидел, завизжал прямо!

— Как шла работа с самим режиссером? Пытался ли он через вас и других актеров из России понять, что такое русскость? Как-то с вами консультировался? И удалось ли что-то вам внести в сценарий, предложить от себя?

— Мне кажется, он так долго писал этот сценарий, так хорошо уже знал, что он хочет… При этом он выбрал нас и доверял нам. Возникала некая синергия, которая рождала какую-то правду. Вы знаете, когда абсурд на грани фарса рождает правду, — мне кажется, вот это у нас и случилось.

— Но удалось что-то от себя вам предложить, например, в сценарии? Из опыта, языка, национальных особенностей?

— Ну, в принципе, я же говорю, это такое некое соавторство. Когда ты работаешь с настоящим художником, а он не просто тобой «рисует», не просто тебе всё отдает — вы как-то вместе существуете, советуетесь, что-то подсказываете, привносите. Я уже не могу выделить какие-то точные моменты — всё шло по течению. Мы обговорили образ, я предлагала что-то. Я уже на моменте проб отправляла ему три разных Галины Захаровны, и он понимал, что мы можем слепить всё, что захотим. А так как роль была небольшая, она должна была быть сочной, яркой. Хотя мы, опять же, об этом не задумывались, когда снимали. Просто хотелось как-то честно и в то же самое время в жанре сыграть эту историю.

— А с другими актерами на площадке как у вас шло взаимодействие? Быстро ли химия сложилась?

— Очень быстро. Во-первых, я приехала туда, когда мальчишки уже три недели снимались. Перед съемками они приехали ко мне, рассказали, как всё идет. И вот я поехала на площадку. Леша Серебряков прилетел. У нас там постоянно что-то случалось: то ковид, то еще какие-то проблемы — и мы все вместе сидели в одной комнате этого аэропорта, Private Jet, и Майки с нами была.

С Майки мы очень подружились. Несмотря на то что она родилась и выросла в Лос-Анджелесе, с совершенно другим менталитетом, она очень тонко понимает русскую душу и с ней очень легко общаться. Мы все очень объединились на этом проекте и продолжаем до сих пор поддерживать друг друга.

— А вообще, русские в «Аноре» — они какие?

— Они живые. Мне кажется, мы показали несколько типов русских. И нельзя сказать, кто из нас самый «русский». Русская душа — она же настолько многогранная, в ней столько оттенков, столько переплетенных характеров в одном человеке… Так что мы постарались показать многогранность русской души: от пьяниц до благородства, от жадности до щедрости, от любви до ненависти. Только в русском человеке может так переплетаться всё это сразу.

— А во время съемок вас, как русскую актрису, как воспринимали зарубежные коллеги? Была дистанция или, наоборот, интерес?

— Мы все варились в одной каше. Я снималась в сериале *The Americans* несколько лет назад — вот там всё по-другому: трейлер, привели, увели. А здесь — мы все вместе. В принципе, я не могу сказать, что съемки американского независимого фильма сильно отличаются от русских. Особенно, когда это команда единомышленников.

— Как вы оцениваете, меняется ли вообще отношение к русским артистам на западе сегодня?

— Мне кажется, русская школа очень ценится. Просто для нас не так много ролей, и, возможно, тот материал, который нам предлагают, — он гораздо слабее. Ну, допустим, здесь, у режиссера Владимира Ивановича Хотиненко, я играла Надежду Крупскую, а Ленина играл Миронов. А там эту же роль играла бы Скарлетт Йоханссон. Всё равно есть какие-то пока еще преграды — может быть, из-за языка, акцента, политических отношений между странами. Но в то же время всё меняется.

— Юра Борисов, как вы думаете, он правда феномен, как его называют во всём мире?

— Ну, если весь мир так говорит, значит, наверное, да.

— А вы как считаете?

— Мне сложно судить, потому что я Юру знаю уже очень давно, и его семью тоже. Я их всех очень люблю. И, конечно же, я считаю его абсолютным самородком. Но в первую очередь я уважаю в нём человеческие качества: его внутреннюю стабильность, благородство. В нашей жизни, где все бегут и думают только о себе, — да, согласна, он феномен.

— А вас заметили после «Аноры» на Западе? Начали поступать интересные предложения?

— Да, начались. Мне кажется, «Анора» стала некой ступенькой. Ты теперь подсознательно на нее равняешься. Хотя… знаете, мне всё интересно попробовать. Я вообще не застреваю в одном образе — у меня роли не повторяются. Сейчас, например, наступил такой этап, когда вдруг все увидели, что я могу играть такую женщину, как в «Аноре», и начали приходить десятки сценариев с этим типажом. Я понимаю, что это нужно просто переждать — потом появится возможность сделать что-то совсем другое.

А мне ведь именно это интересно — всё время пробовать новое. У меня нет цели «захватить Америку» или, как сейчас модно желать, «получить свой „Оскар“». Я тогда шучу: «Вы хотите, чтобы я вообще дочку свою не видела?» Конечно, поработать с большими художниками из разных стран — это мечта. Но не ради хайпа, не ради наград, а для себя, чтобы в профессии попробовать всё по максимуму. Сейчас я именно из этого исхожу.

— А не расстраивает, что вам стали предлагать один и тот же типаж? Может, наоборот, есть желание сыграть хрупкую, нежную девушку?

— После «Жила-была одна баба» мне лет 8 приходили почти одинаковые сценарии. Все видели во мне только такую женщину. И я долгое время вообще не снималась. Поэтому — нет, не расстраивает. Так устроен кинобизнес. Мне однажды агент сказал: «Давай тебе сделаем такую прическу, такой стиль и будем тебя так подавать». А я ответила: «Ну окей. Раз-два ты меня продашь, а потом что?» Это нормальная история — и у нас, и в Америке. Сейчас, например, мне оттуда много предлагают ролей в хоррорах. Ну вот так сейчас меня видят. Будет шанс — сломаю образ.

— Что бы вы сказали самой Аноре, если бы у вас была возможность с ней поговорить?

— Я бы посоветовала ей попробовать полюбить себя. Прилететь в Читу, сходить в «Вай Тай», отдохнуть. Позвонить Майки Мэддисон и пригласить ее на обед (смеется).

— Что вас больше всего поразило на «Оскаре», помимо триумфа фильма?

— Наверное, то, что всё это действительно происходит. Хотя нельзя сказать, что это прям шокировало. Просто если бы мне кто-то заранее сказал, что я буду стоять на этой сцене, да я бы не поверила. Но всё шло шаг за шагом, одно вытекало из другого. Я старалась быть в моменте, прожить всё честно. Поэтому просто плыла по течению и радовалась.

— А как вы там себя чувствовали? Удалось ли пообщаться с кем-то из кумиров?

— С Эдрианом Броуди. Прекрасный человек.

— С каким режиссером вы мечтаете поработать?

— Пусть будут братья Дарденн.

— Какую роль вы мечтаете сыграть?

— Сейчас я хочу сниматься в фильмах про любовь. Мне кажется, что на данном этапе жизни мне есть чем поделиться со зрителем.