Гори в аду, Честер

Спустя эти девять дней я не буду припоминать детали, о которых уже написано немало. Кому надо, тот знает, как все было. Я хочу просто высказать свою личную боль, если кому вдруг интересно. Кому не интересно, просто пройдите мимо, без злобы и неуместных шуток. Плиз.

В один из дней во второй половине июля, заглянув в Интернет и увидев эту новость, я жестко затупил: я никак не мог понять смысла прочитанного новостного текста, перечитывал новости на разных источниках, отчаянно сёрфил по страницам информационных агентств, и только на двадцатый раз до меня дошло. Его больше нет. Того, чей роскошный печальный голос несколько часов назад звучал в моих наушниках, и без которого я не представлял свою жизнь. Мне стало физически плохо от этой новости. Весь мой организм дал сбой, и я заболел. Физически заболел. Натурально захворал. Правда, я не бил татуировок, не жёг свечей перед портретом, не напивался в драбадан. Как там понаписали разные звёзды и не звёзды в своих аккаунтах: моё сердце разбито, я убит, я сломлен и т.д. Ну, и всякая такая банальная пошлятина. Честно скажу, моё сердце не то что бы было разбито — оно было раздавлено, словно танком. По нему будто проехали асфальтовым катком. Оно болело, как у хронического пациента врача-кардиолога. В общем, я сильно страдал, и мне не стыдно было в этом признаться.

…А потом спустя какое-то время меня охватила такая злоба, как будто этот проехавший по мне танк, трактор или каток, подорвавший на несколько дней моё физическое и душевное здоровье, перевоплотился в меня самого. И я понял, что ненавижу таких людей, как ты, Честер Беннингтон, хотя до этого любил тебя. Вот говорю как на духу: не испытываю я никакого сочувствия к твоей тонкой душевной организации. Видите ли, страдал он, плохо ему было, демоны его одолевали, блин. Бессилие его мучило… Если бы ты вдруг воскрес на несколько минут и оказался бы рядом со мной, я не стал бы кричать от радости. Я просто начистил бы тебе физиономию. «За что?» — спросил бы ты меня, отплёвываясь кровью и поднимая с пола разбитые очки (очень дорогие, наверное, ты же любил дорогие вещи, да?). «А за всё хорошее», — ответил бы я безжалостно и ещё раз вмазал бы тебе как следует. За то, что приучил миллионы людей к своему безумно красивому голосу, в котором слышались то хрустальные чистые нотки безмерной нежности, то безбожный грохот и скрежет металла, то неимоверная брутальность, то сладостная, убаюкивающая, почти девственная лиричность, то надрывная агрессия, а то и ещё что-то вовсе необъяснимое, от чего сердце так и ходило ходуном. За то, что подсадил депрессивное юное поколение, родившееся на исходе жестокого ХХ века, на свои щемящие минорные мелодии, захлёстывающие адреналином крутые аранжировки, драматичные, часто трагичные, но всегда талантливые тексты. За то, что в одночасье заставил на всю оставшуюся жизнь страдать и мучиться обожающих тебя детей — они же гордились тобой, дурак, идиот ты этакий, непутёвый отец. И жену твою, женщину неземной красоты. Твоих коллег и преданных друзей, чья работа теперь бессмысленна, чей многолетний труд — псу под хвост; твоих родителей, если живы. Ты их всех эгоистично предал, бросил, уничтожил. Ты поступил неблагодарно, жестоко и подло. Теперь они мучаются от бессилия, как ты мучился от него в одной из своих самых прекрасных песен, и пустота внутри тебя, о которой ты пел, переселилась в них навсегда.

Всё могло быть иначе, подонок ты эдакий. Ты мог их всех попросить о помощи, и они бросили бы всё, примчались в секунду и спасли бы тебя. Ты мог просто намекнуть своим фанатам, живущим в разных частях света: ребята, мне плохо, что делать? Дайте руку, я погибаю. И весь мир бросился бы тебе на помощь. Твои дети обняли бы тебя и никуда не отпустили. Они дали бы тебе десять тысяч обещаний хорошо учиться в школе, быть добрыми и смелыми, и выполнили бы их. Твоя жена поцеловала бы тебя, ты занялся бы с ней любовью, и всё бы прошло, и вы отметили бы ещё много счастливых Валентиновых дней. Твои друзья протянули бы тебе руку, похлопали по плечу, посмотрели бы в твои близорукие глаза и сказали бы: да ладно, Чес, все ведь хорошо, давай-ка лучше поработаем. Твои фанаты спели бы твои песни одновременно в разных концах Земли, и твоя душа возрадовалась бы, и никогда больше не потянулась бы твоя живописная прекрасная рука к той проклятой удавке. И не угас бы твой огонёк в небе, наполненном миллионами звезд, потому что многие любили тебя, и многим было дело до тебя. И мне тоже до тебя было дело. А ты отплатил нам всем чёрной неблагодарностью, погасив мерцание этого нежного огонька своим пьяным дыханием.

Гори ты в аду, Честер Беннингтон. Ну, или упокойся душа твоя в раю — как тебе больше нравится. Good Goodbye.