«Никому не пожелаю». Как живут женщины, потерявшие сыновей

Подвиг сына навсегда разделил жизнь его матери на до и после. Дело даже не в разлуке, а будто бы в том, что теперь некуда приложить заботу.

Мы сидим в маленькой комнатке дома в селе Мильгидун. Мама Героя России Евгения Эпова рассказывает про его детство. Порой в ее голосе слышится удивление: как вот он такой получился?

— Вот у меня до сих пор открыточки, записочки. Девчонки в школе ему дарили, он берег. Он всё хранил. Я говорю: «Тетрадки старые давай выкинем». «Не надо, мама, пригодятся», — говорила Валентина Кожуховская.

Богатство сельского пацана, незамысловатое и оттого очень трогательное, она так и не выбросила — аляповатые валентинки, тетрадки с результатами футбольных матчей, вырезки спортивных новостей.

— Любил порядок с детства. Книжки, одежда — всё у него по местам. Сам как-то к этому пришел, приучился. Мы с мужем на работе, на ферме постоянно. Он тут хозяйничал: и за скотиной ухаживал, и за печкой смотрел. Не вредничал никогда, меня слушался всегда, — вспоминала женщина.

Она не привыкла к вниманию, хотя после поступка сына к ней часто приезжали и его сослуживцы, и журналисты. Но постепенно Валентина Ивановна оттаивала, рассказывала охотнее. Как Женька играл в футбол, а потом записался на бокс. Как ухайдакивался на тренировках, но себе спуску не давал — дисциплина. Как любил бабушку и бегал к ней в гости. Как поступил в железнодорожное училище и ездил на выходные домой, чтобы помочь матери, хотя она ворчала — к экзаменам бы лучше готовился.

Расстались они рано — Женя уехал на учебу, потом в армию и подписал контракт, сильно хотел получить краповый берет и не хотел возвращаться на родину, стремился в ту командировку с пацанами. Самая известная фотография Эпова сделана сразу после получения крапового берета. Испачканное кровью лицо не делает его менее счастливым. Мама переживала: чтобы берет получить, надо же драться еще, нос ему разбили.

Мы встречались с Валентиной Ивановной не раз. Пока она была жива, была такая традиция — в командировке сделать крюк в Мильгидун, почаевать, повспоминать. Меня сначала удивляло желание матери хранить вещи сына — валентинки, боксерские перчатки, наклеечки. Но потом как-то между делом она пожаловалась, что где-то за спиной злые люди шепчутся: парня на войну отправила, сама теперь как сыр в масле. В черной зависти к геройской пенсии они не видели особого движения рук, которые перебирают эти аляповатые валентинки, дорогие сердцу сына. И не слышали слов: «Никому такой судьбы не пожелаю».

В жизни после потери ребенка у матери осталась семья: муж и младший сын, но было и особое, неизгладимое одиночество — одиночество перед лицом самой большой утраты. Она не была одинока в быту, но одинока в своем горе, потому что материнская боль от потери ребенка — это отдельная вселенная страдания, в которую нет полного входа даже самым близким.

Ее одиночество — другого порядка. Это одиночество души, отдавшей часть себя навсегда. Она теперь живет в двух мирах одновременно: в том, где есть распорядок дня, заботы, разговоры, и в том, тихом и вечном, где живет ее герой. И таких мам, живущих в двух мирах, стало больше. Их тихая грусть — это неизбежная «цена» подвига, которую мы, общество, часто не замечаем, оплакивая лишь самую вершину айсберга.