«Не исчезнут, а вымрут». Как сёла Забайкалья теряют надежду на будущее

В Забайкальском крае есть места, которые сложно найти на картах, если не знать, куда смотреть. Но в памяти у тех, кто здесь родился, для них отведена особая ячейка. Курорт Дарасун — это вода, которая когда-то продавалась в бутылках с оленем на этикетке. Вода из Жимбиры никогда не продавалась, торгуют тут грибами и ягодами. Мятежный в первые годы советской власти Тыргетуй сегодня ассоциируется с колонией.

Возможно, скоро этих сёл не станет вовсе. Не исчезнут — именно вымрут. Те, кто может, едут поближе к цивилизации. Слова о сокращении населения давно перестали быть страшилками. В советское время в Забайкалье жило более 1,3 миллиона человек. За 35 лет цифра упала до 980 тысяч, причем население Читы почти не изменилось, а вот районы потеряли около 40% — с миллиона до 600 тысяч. Сейчас уже на уровне Общественной палаты говорят, что самый реалистичный вариант — сокращение населения до 650 тысяч к 2050 году.

Мы поехали в Карымский район с другой задачей. Но, как часто бывает в таких поездках, главное находится не в списке дел, а на обочине. Мы останавливались у магазинов, подходили к лавочкам, садились рядом со стариками, смотрели на пустые улицы и слушали. Слушали, как говорят люди, когда их почти никто не слышит.

Поселок встречает пыльной дорогой, с которой видно условно новый парк. Сделан он по забайкальской моде: облицованная плиткой площадка, типовые лавочки и урны, яркая игровая площадка. И ни кустика, ни деревца. Вдоль дороги мелькают пункты выдачи Wildberries, но центром притяжения остается огромный магазин советской постройки.

У входа стоит группа местных жителей. Будто ждет нас, будто знала, что кто-то приедет и спросит: «Как живете?»

Одна из женщин бойко отвечает, начиная с главной проблемы: в воде нашли мышьяк, и курорт потерял популярность.

— Да неужели мышьяка раньше не было? — говорит она, прищурившись. — Будто внезапно он тут появился. Если бы он там был, то мы бы давно уже все лежали. Да и сейчас вроде воду пьют — всё нормально. Ездили в основном за водой, — продолжает она. — Поэтому меньше стало отдыхающих, особенно военных. Раньше приезжали целыми семьями. А теперь — нет.

Рядом стоит другая женщина, помоложе. Она молчала, пока первая говорила, но теперь не выдерживает.

— К школе есть вопросы. Дети экзамены боятся сдавать, — она кивает в сторону, где стоит девочка-подросток в худи. — Вон она стоит, надо будет поступать после девятого, а значит, в Читу ехать. Как одну отпускать? Ребенок же совсем. И не ехать нельзя: в одиннадцатом классе экзаменов боится.

Мужик у прилавка вставляет свое: «В школе рассказали про соленые воды Байкала». Непонятно, то ли он прикалывается, то ли реально дети принесли такие знания с урока.

Женщины переглядываются и враз говорят о работе. Из-за того, что в поселке вакансий почти нет, люди едут в Дарасун или Карымскую, а лучше — сразу в Читу.

Трасса Дарасун — госграница с Монголией одновременно служит центральной улицей села. Из-за этого Тыргетуй кажется небольшим, но часть его прячется за первой линией. Там садик, школа, ФАП и еще несколько улиц.

Сидит на лавочке у старенького деревянного дома пожилая пара. Крыша чуть покосилась, палисадник зарос. Дедушка тоже зарос щетиной и встречает нас с любопытством. На вопрос отвечает историей дома, говорит, что строение помнит еще царские времена — якобы когда-то тут была форточка, чтобы оставлять каторжанам хлеб.

— Старое село, — продолжает старик. — И дома в нем старые. Новые не строят уже: люди из села уезжают. Работы нет. Я бы еще поработал. Мне семьдесят скоро, но поработал бы. Колхоз давно развалился — техники нет. Мужики подрабатывают кто где может. Вот весной один сосед пашет огороды под картошку. Но тоже в основном старикам, молодежь сама справляется. За огород берет 3 тысячи, — рассказывает дед.

Ему не нравится, что расходы в селе большие: надо платить за воду в летнем водопроводе, за дрова, которые заготавливают почти в 50 километрах от села.

— Я прошусь за дровами, а мне говорят: «Сиди-ка ты, старый, дома, мы сами съездим, привезем и выгрузим», — говорит дед.

Не нравится ему, что СВО затянулась, и поэтому не ждет прибавки к пенсии, получая сейчас 16 тысяч.

— Мужиков много ушло, двоих похоронили, еще есть пропавшие: достать тела не могут. Я с отцом одного военного поговорил, ему сказали, что ДНК возьмут. Ждут уже почти полгода. Но племянника моего уже полтора года найти не могут, — говорит он.

В селе можно было бы жить, если бы была работа. Один из вариантов — колония, но туда требуются молодые и несудимые. Соседка мужчины устроилась туда кинологом, ездила на обучение аж в Красноярск. Рассуждения собеседника бесхитростны: сосед работает кочегаром в школе — считай, повезло, но летом надо подработку искать. Вдалеке идет мужчина с бензопилой, значит, калым нашел — тоже повезло.

Незаконной вырубки леса, которой раньше славился весь район, уже нет. В селе закрыли даже пилораму. Дед говорит, что хозяин влез в долги и у него остался только участок.

От Тыргетуя до Новодоронинского — рукой подать, и село также жмется к трассе.

— Так а мы же живем с дороги, торгуем, — поясняет встретившаяся женщина.

Мешки около ее дома мы принимаем за картошку, которую продают. Но оказывается, это мусор ждет машину «Олерона». Она немного провожает нас по селу, до дома, где действительно можно купить картошку. По дороге мы разговариваем. Жалоб у нее почти нет, но проблемы те же.

Село пустеет. Мужики ушли на СВО — кто сам, кто по мобилизации. На местном кладбище появилось несколько новых могил. Вдовы бойцов в основном остаются в селе: надо доучить детей. Но школы в Новодоронинском нет — учеников возят автобусом в Тыргетуй.

Жить же в селе можно, если заниматься подсобным хозяйством. Картошка, молоко, сметана, овощи — всё уходит с трассы.

Жимбира тоже известна торговлей. Но здесь продажа сезонная — в основном грибы и ягоды. Мы останавливаемся у магазина. Немолодая, но хранящая спокойную красоту женщина говорит, что для местных это способ заработка и люди с началом лета ходят на сопку, присматриваясь к будущему урожаю. Работы в селе тоже немного, именно поэтому на главной улице зияют пустыми окнами брошенные дома.

— Школа работает, но учат до девятого класса. Сейчас начали говорить, что оставят только началку, а ребятишек постарше будут в Дарасун возить. Там школа новая, хорошая. Клуба у нас нет, зато ФАП новый — года три назад открыли, — говорит собеседница.

Мы еще болтаем о разном. Про ключ, который вытекает из выдолбленного бревна. Про церковь, которая якобы стояла на месте источника. Потом разговор неизбежно сворачивает на СВО. Многие молодые мужчины в селе уже не жили, но помнят о них как о героях-земляках.

Тут к магазину подъезжает мотоцикл — видавший виды, советский. Пожилая чета приехала из Солонцово за продуктами. Бабушка подходит к крыльцу и быстро включается в наш разговор. Скороговоркой она рассказывает про прошлое и настоящее села.

— Очень плохо поживаем, — начинает она. — Население маленькое. Всё поразвалилось да позакрылось. Деревня хорошая была, был колхоз, школа, клуб, медпункт и даже библиотека. Сейчас вообще ничего не осталось.

Пришлось сделать крюк до Солонцово: гравийка тут упирается в новый мост. Выше него речка раскопана старателями, оба берега превращены в полигон.

Во дворе одного из домов стоит дедушка, который соглашается поговорить. Голос у него очень хриплый, будто заржавленный.

— Раньше был у нас колхоз, потом совхоз, а потом всё распалось, — сводит он к одному предложению историю родного села. — Все работали, вокруг стояли чабанские стоянки, где растили коров и овец.

Когда работы не стало, население стало разбегаться. Сейчас в селе насчитывается 110 жителей, по официальным данным, и 50–60 — по неофициальным. Школа, конечно, стала невостребованной, оставшихся ребятишек возят на уроки в Жимбиру.

О добыче золота на реке Туре мужчина говорит с сожалением. Дескать, раньше было всё в черемуховом цвету, а сейчас весенний ветер поднимает пыль. Было пастбище, но отработанные карьеры теперь зарастают кустарником.

Несмотря на близость производства, предприятие не берет к себе на работу местных жителей.

— Деревню жалко, речку жалко, — говорит дедушка на прощание.

Глава Карымского района Олег Павлов соглашается, что население выезжает, и вспоминает фразу председателя Совета Федерации Валентины Матвиенко о том, что обезлюживание территорий — стратегическая угроза для России.

— Есть прогноз, по которому к 2035 году могут исчезнуть 20% населенных пунктов. Я с этим согласен и могу назвать пять претендентов на исчезновение в нашем районе. Это Усть-Нацигун, где живут несколько человек, Подлесное, Зубковщина, Кумахта, Каланга. А также Солонцово, где живет полсотни взрослых и один школьник.

Да, в селах нет условий, нет работы, и людям там не хочется оставаться. Но если посмотреть на это с другой стороны… Я немного пофантазирую и представлю идеальные условия, будто у меня в бюджете 2 миллиарда рублей. Я могу сделать в условной Зубковщине комфортную среду, отремонтировать дорогу. Но вряд ли после этого кто-то поедет туда жить. Поэтому всегда стоит выбор: сделать детскую площадку за 2 миллиона для села, где ею будут пользоваться два ребенка, или для Карымской, где детей на эту площадку будет приходить уже 200. Сейчас есть курс — развивать опорные населенные пункты, за которые цепляется население.

У нас идут дискуссии с Минобразования и Минфином. Есть у нас девятилетняя школа, где учится около 60 детей. Им нужно давать образование по стандарту, то есть чтобы у них велись все уроки: математика, русский и иностранный язык, а также технология и информатика. Но педагогов нет. При этом на одного работника школы — не важно, учитель это или техничка, — должно приходиться 7 детей. Иначе это неэффективно, экономика не складывается.