«Надеюсь, там не будет никакой расчлененки». Ирина Безрукова — о съемках в «Чикатило», трендах в кино и эскортницах

Актриса Ирина Безрукова приехала в Читу на Забайкальский международный кинофестиваль. Мы поговорили с ней после багуловой дорожки на открытии ЗМКФ о фильме «Чикатило» Сарика Андреасяна, киновнуках и о девушках-инфузориях.

Ниже приводится отредактированная расшифровка «Редколлегии» от 4 июня.

— Творчество — это всё-таки труд и талант или стечение обстоятельств?

— Когда мне было лет 25, я снималась с прекраснейшим, любимым всеми артистом Арменом Борисовичем Джигарханяном. Фильм назывался «Ричард Львиное Сердце». Я играла английскую принцессу, родственницу Ричарда Львиное Сердце, и вокруг моей героини разворачивались очень интересные события. На ее руку претендовали двое мужчин. Один из них был эмир Саладин, которого играл Джигарханян, а второй был рыцарь, которого играл Сергей Жигунов, который только что снялся в «Гардемаринах» и был невероятно популярен.

И мы с Арменом Борисовичем как-то раз разговорились на тему: «Что самое главное в профессии?» Он меня спросил: «Ира, как ты считаешь, что самое главное?» Я сказала: «Ну, конечно, талант». Он говорит: «Да. Но вот мы с тобой сейчас сидим в костюмах, на горе, в Коктебеле, под палящим солнцем и не знаем, когда начнется съемка, потому что сложнопостановочный кадр». Там должна была быть сцена конной дуэли двух рыцарей. И мы не знаем, когда начнем. Он говорит: «Дисциплина тоже очень важна. Это работа. Важно дождаться. И если ты дождался, собрался и сыграл хорошо, то твой талант тебе только в плюс. Но если у тебя есть только талант и ты безалаберный человек, который недисциплинированный, не любишь трудиться, который капризный, то в какой-то момент ты просто не сможешь проявиться».

Конечно, профессия актера — это множество составляющих. Это помимо каких-то одаренностей, которые есть от природы или развиты во время учебы, работы, опыта, есть еще и личностные моменты. Это твой характер. Это твоя воля, это твоя внутренняя дисциплина, это умение собраться и, даже если ты плохо себя чувствуешь, идти и делать дубль за дублем, может быть сложно физически, эмоционально.

Вот, к примеру, в картине с Димой Нагиевым «Эскортница» я играла маму главной героини, которая после операции находится в очень тяжелом, таком эмоциональном, психическом, физическом состоянии, и она созванивается с дочерью, с которой не говорила много лет по понятным причинам. Мама — достойный человек, а дочь пошла по этому самому пути. И моя героиня плачет. И снимали мы много-много-много дублей.

И вот я не знаю, что сложнее: сделать короткую эмоциональную сцену или много дублей играть человека, у которого после операции фактически нет никаких сил, и при этом слёзы льются всё время по лицу. Ну, это дисциплина и какое-то очень серьезное отношение к тому, что ты делаешь. На экране это будет 35, может, 40 секунд, может, минута. Потому что два человека в кадре разговаривают, одного сняли в одном месте, другого в другом. Монтаж, крупные планы.

А как долго это происходило? Что с тобой происходило? Как ты этого добился? Это был конец съемочного дня. Мы успели очень много снять разных сцен до этого момента, и силы на исходе, и уже вся группа устала. Но всё-таки ты понимаешь, что в тот момент, когда говорят: «Камера, мотор, начали», должна проявиться героиня в том самом состоянии, в котором она должна находиться. Это непростая работа.

— Сейчас очень много пишут про зумеров, которые могут сказать: «Мне не нравится, душа не лежит, я сегодня не в ресурсе, не могу и не буду». Сталкивались ли вы с таким в актерской среде?

— Поколения всегда были разные. Просто когда живешь какое-то время, застаешь очередное поколение. Уже не ты являешься младшим поколением, а кто-то другой. Все люди разные. И во всех поколениях были люди неответственные, которые не состоялись, потому что они шли на поводу в первую очередь у своих чувств, эмоций и думали в первую очередь о себе. Я знаю много артистов, карьера которых угасла из-за того, что они провоцировали партнеров, режиссеров, съемочные группы, испытывали терпение.

Дело в том, что съемочный процесс, кроме того, что он сложно и долго организовывается, он еще и очень дорого стоит. И если вот такой вот молодой человек или немолодой человек позволяет себе срывать съемочные дни, два-три сорванных съемочных дня — это попадание в черный список. То есть ты талантливый, может, даже на тебя придет зритель, но ты срываешь съемки и, скорее всего, будешь не востребован. Дисциплина очень важна. Это как у спортсменов. Кто-то говорит: «Ой, у меня там пальчик заболел, пойду-ка я капучино попью». Такой номер не пройдет.

— Наблюдали ли вы, когда приезжали в регионы с постановками, быть может, на кинофестивали, что здесь люди более радушно встречают, более тепло относятся или же зритель везде одинаковый?

— Зритель очень разный. Мне везет на зрителя. В Москве он более избалованный, но туда приезжает очень много людей — туристов, в командировки, и приходят, конечно, люди и из других городов. Как ни странно, если сравнивать Москву по приему и Петербург, Петербург более теплый, казалось бы, более северный город, такая вот столица туманная, более сдержанные должны быть, ничего подобного. Южане, они прямо очень темпераментные. Ростов-на-Дону, все эти южные города Кубань, Краснодар. В Забайкалье очень теплый прием. В Сибири тоже.

Сейчас инфополе, оно такое, кроме телевидения, множество каналов есть, те же интернет-ресурсы, подкасты, есть множество возможностей увидеть своего артиста, почитать, посмотреть его интервью. И когда ты появляешься, тебя встречают уже как родного человека.

Иногда со мной здороваются люди, а я думаю: «Ну, может, я просто не помню этого человека? Может, мы когда-то пересекались? Может быть, как-то так я не узнала». Но выясняется, что человек к тебе идет, потому что он тебя знает, он тебя видел, ему кажется, что он как будто бы учился с тобой вместе. И он сразу сокращает вот эту вот дистанцию, подходит и говорит: «Здравствуйте! Ой, мы так рады, что вы приехали». И какое-то время иногда нужно понять, что это просто зритель, просто человек, который здесь живет.

Когда мы [на открытии ЗМКФ] спускались со сцены после этого прекрасного золотого салюта, я сфотографировалась со всеми, кто ко мне подошел. Люди очень радушные. Они видят, что я стою, и вот ко мне подходят один за одним, люди фотографируются, и каждый, кто подходил, всё же спрашивал разрешения. Не просто «Сфотографируемся», а «Простите, а можно с вами сделать фото?» И каждый подходил очень интеллигентно. Мне было очень приятно.

— Что в первую очередь важно для актера?

— Для актера очень важно, чтобы была любимая работа, потому что мы не можем, как писатели или художники, писать с расчетом на будущее, допустим, свои картины, которые когда-то станут, может быть, любимыми, известными, популярными, или писать в стол. Мы работаем собой, и есть момент, когда у нас меняются возрастные категории и нужно успевать переходить из игрового возраста одного в другой. И чем больше ты находишься на виду, тем больше тебя приглашают, потому что люди тебя знают, хотят видеть, помнят.

Для режиссера и для продюсера это очень важный момент — взять актрису, пусть даже на взрослую роль, которую никто не знает, или ту, которую знают и любят. Это вот как Инна Чурикова. Она была востребована в любом возрасте, потому что это чудесная актриса, и она с легкостью играла и молодые роли, и среднего возраста. И потом, когда она перешла в другую возрастную категорию, работы у нее меньше не стало. Потому что роли есть на любой, что называется, рост и возраст.

Но востребованность, чем ты старше, тем она меньше, потому что молодежных и ролей для мужчин всегда больше. Мужчинам чуть проще. Иногда чем старше мужчина, тем интереснее выглядит его лицо. Морщины добавляют какой-то фактуры. Что касается женщин, роли тетушки, бабушки и так далее — это одна-две. Интересных ролей взрослого возраста не так много.

Раньше были потрясающие совершенно картины. Увы, сейчас уже нет с нами этого автора. Виктор Мережко писал для женщин бальзаковского возраста. И каждая картина — это событие. Но сейчас как-то, в общем-то, большей частью идут истории такие обычные. Та же «Молодежка», да? И вот эти молодежные истории, появляются новые герои, из сериала в сериал одни и те же кочуют артисты.

Раньше как-то было немножечко иначе, потому что режиссеры собирали репетиции, очень подробно проходили кинопробы, всегда присутствовал сам режиссер. А сейчас может сидеть просто ассистент, у вас листок бумаги, он говорит: «Поехали». И просто равнодушным голосом вам подбрасывает реплики вашего героя, и вы должны играть. И потом где-то когда-то в каком-то виртуальном, непонятном для артиста пространстве собираются некие люди, которые утверждают артистов. Одно дело, если к этому подходят с большим вниманием и с любовью к профессии, другое дело — даст он нам рейтинг или не даст. Скандальный он, может быть, более рейтинговый, но менее интересный исполнитель или артист, это тоже может быть не так важно сейчас.

— Для женщины-актрисы сложно ли морально проживать историю, когда ты вот буквально играл молодую озорную девчонку-студентку, а теперь уже по щелчку пальцев пролетело время и необходимо уже играть роль мамы, бабушки потом?

— К счастью, мне повезло, я очень много сыграла в юности и благородных девушек, и принцесс, и потом даже королеву Франции в сериале «Графиня Де Монсоро», и много кого. Интересные были героини. И я отыграла эти роли, в общем-то, они даже где-то были похожи: романтическая героиня, какие-то любовные истории, где-то это рыцарь шотландский, где-то это просто прекрасный юноша. И я наигралась, и я очень легко перешла, скажем так, в средний возраст. Сейчас у меня уже третий период, когда я уже играю мам, и я уже могу сыграть бабушку молодого какого-нибудь мальчика, школьника. Для меня это тоже естественно. И сначала у меня в фильмах появились кинодети, теперь уже появляются киновнуки.

Я снялась два года назад у тринадцатилетней девочки в коротком метре. Есть в России, в Москве студия «Актёр», где дети-студийцы учатся актерскому мастерству, и они стали снимать короткий метр. Ну, конечно, там есть кураторы, им помогают, но всё-таки в 13 лет снять короткий метр — это подвиг. И вот такая девочка Николь Плиева, она сняла фильм по сценарию тоже девочки. Называется он «Ботан». Ну, мальчик такой, скажем так, не от мира сего, в главной роли. И у него есть бабушка. И вот я сыграла эту бабушку. И вот этот ребенок растет и растет, и когда он меня видит, он говорит: «Ба!» А он уже такой уже подрощенный. Это очень-очень мило. Так что у меня есть совершенно прекрасный киновнук.

— Вернемся к фильму «Эскортница». Сейчас стало очень много фильмов про женщин легкого поведения, тех же эскортниц и так далее. Что это за веяние и почему, на ваш взгляд, оно настолько популярно?

— Есть такое понятие — мода, тренд. Сейчас веяние связано с одной из древнейших профессий. Раньше было другое слово, профессию переназвали, суть осталась. Это женщины, которые зарабатывают деньги таким образом. Но во все времена интерес к этой теме был большой, потому что есть такое произведение — «Яма». И там истории из жизни борделя. Потому что это часть жизни. Что касается, допустим, того же Достоевского, Соня Мармеладова, она, собственно, была девушка доступная.

— По вашему мнению, не считается ли это определенной пропагандой сейчас среди молодых девушек?

— Есть такие фильмы, которые действительно, скажем так, рекламируют некоторые профессии. Одно дело, если вы смотрите фильм Николая Лебедева «Легенда № 17» или «Движение вверх» Мегердичева, мы видим, скажем так, продвижение спортсменов или там, не знаю, космонавтов. Другое дело, что мы играем людей. А люди бывают разные, и судьбы у них разные. И совсем закрывать глаза на то, на что не хочется смотреть, не очень правильно.

Другое дело, как режиссер подает эту тему. Есть фильм, который я очень люблю, называется «Реквием по мечте». Это страшный фильм. Там есть возрастной ценз. Но я бы, если честно, с разрешения родителей, конечно, показывала его подросткам. Потому что там речь идет о запрещенных веществах и о том, как очень талантливые молодые люди в течение короткого времени буквально падают на самое дно нравственности. Они позволяют с ними делать всё, что угодно, лишь бы получить дозу этого запрещенного вещества.

Мне кажется, такие фильмы могут вызвать состояние эмоционального потрясения, даже легкого шока, но явиться прививкой. Потому что если молодому человеку показать и дать прочувствовать вот эту историю и сказать: «Понимаешь, если б они остановились вовремя или не начали бы…» У них же идея-то была прекрасная, им просто были нужны деньги, и они стали распространять эти запрещенные препараты. А дальше стали их пробовать, и кончилось тем, чем кончилось. Всё ужасно. И просто, если показать это как пример, что такое хорошо, и что такое плохо, и что такое ужасное, и чем это может кончиться, это может быть таким вот приемом.

Я в молодости снималась в фильме, который назывался «Путана, или Стеклянная роза». Был короткий период, когда эта тема стала подниматься, тема моделей, модельных агентств и вокруг этого разные истории. Когда я пришла на пробы к режиссеру, я сказала: «Вы знаете, я не курю, не пью, в кадре этого делать не буду. И я не буду раздеваться в кадре». Он сказал: «Вы мне подходите». Я говорю: «Интересно, кого же я играю? Как можно играть путану, не делая вот это, вот это, вот это». Он говорит: «Это происходит с вашими подругами по фильму. А вот именно с вами в кадре этого не происходит. Хотя вы все, скажем так, из одного бизнеса». И тогда я сказала: «Да, я тогда прочту сценарий, и мы с вами попробуем работать».

У моей героини невероятный слом эмоциональный. Она хочет это закончить. И даже есть момент, когда она пытается закончить жизнь самоубийством. Другое дело, что она не отваживается, она останавливается вовремя. Потому что ее внутреннее состояние не позволяет ей этим заниматься. И делает она это не просто так. У нее очень больной ребенок, она мать-одиночка, и ей нужны большие деньги для лечения этого ребенка. Она отчаянно, скажем так, бросилась в это странное занятие. А ее подруги совершенно иначе к этому относились.

Есть люди, которые просто глубоко не проживают эту историю. И очень интересно было рассматривать всех персонажей, потому что они все очень разные. Казалось бы, одно и то же не самое красивое занятие. Но разные мотивации. И кто-то циничен и просто хочет получить максимум от того, что ты можешь получить. А кто-то просто каждый раз как на Голгофу. И понятно ради чего.

Конечно, надо аккуратнее. Потому что люди, или дети, или подростки, юные девушки, которые увидят в этом просто какую-то красивую, нарядную жизнь, какие-то другие страны, яхты, дорогие сумки и наряды, им может показаться, что это прямо как Голливуд или еще что-то. Не очень глубокие, далекие, скажем так, барышни, они могут склониться к этому. Надо очень аккуратно расставлять акценты, понимать, ради чего и для чего этот фильм.

Когда я училась в театральном, у меня был очень остроумный друг, студент тоже. Мы учились на одном курсе, и он говорил: «Знаешь, бывают курицы, а бывают устрицы, у нее даже мозга нет». То есть это инфузории туфельки одноклеточные. Дело в том, что какие-то рассуждения, которые просто потом становятся вирусными, они невероятно глупые.

Был такой фильм, очень-очень давно, назывался «Всё на продажу». Девушка просто торгует собой. Она просто говорит: «Моя цена такая-то». Это речь вообще не о любви, не об отношениях. Это речь не о поиске своего любимого человека. Это речь о продаже. Но на самом деле ловятся на это только подобные люди.

Мне очень близко такое сравнение. Вот, допустим, общество современное — это как океан. И есть рыбки, которые ниже 5 метров не опускаются. Они очень симпатичные, яркие, красивые. Глубже дельфины, они тоже выходят на поверхность. Есть киты, они редко выходят на поверхность. А есть глубоководные рыбы. И вот эти все прослойки, они не пересекаются.

Мне кажется, что как только девушка чуть-чуть повзрослеет и потеряет, скажем так, первую свежесть, юность ее никто не будет покупать, потому что речь идет о том, чтобы вот горячий пирожок быстро продать. Речь не про глубину. Тут о чувствах нет и речи. Это какие-то существа, хлопающие ресницами и тюнингованные, которые не способны понимать, что это такое. Но и на таких есть спрос. Другое дело, как долго.

— Вы снимались в фильме «Чикатило». Чувствовали ли вы, что это как будто не ваше или всё-таки это была какая-то необычная вот история, которая вас впечатлила?

— У режиссера Сарика Андреасяна я снималась трижды. Первый фильм был «Землетрясение», совершенно потрясающий, это трагедия, связанная с землетрясением в Ереване, Спитаки и других городах. Второй фильм — «Непрощенный» с Димой Нагиевым, тоже драма. И вдруг Сарик говорит: «Ирочка, у меня есть тут роль одна небольшая, мы уже приступили к съемкам. Фильм „Чикатило“». Я говорю: «Надеюсь, там не будет никакой расчлененки». Говорит: «В твоем случае нет, это очень легкий персонаж». И я говорю: «Ой, давай тогда, если роль небольшая, придумаем странного персонажа». И мы с ним сговорились.

Там приходит один из героев, и ему важно узнать про состав крови и отпечатки пальцев. Я думаю: скучно просто так играть. И придумала, что каждый раз, когда он приходит, она с ним кокетничает. Режиссер знал. С артистом я равнодушно-спокойно порепетировала, просто репликами обменялась.

Он вошел, и тут я включила эту историю. У него глаза расширились, потому что он не знал, чем кончится эта история и, вообще, как далеко зайдёт мой персонаж. Это были очень живые реакции, и Сарик с первого дубля сказал: «Всё снято». Говорит: «Ира, он был в шоке. Ты когда ручкой стала его так аккуратненько, он не знал, что будет дальше, потому что он понял, что что-то вышло из-под контроля и что ты просто играешь женщину, которая просто очень увлечена им в данную секунду, вы вдвоем находитесь в лаборатории». Это было очень смешно. Сарик мне позволяет делать такие вещи в своих картинах. Ну, это просто интересно.

— А в сценарий погружались полностью?

— Нет, я сказала, что не буду даже читать, потому что я человек очень эмоциональный, и у меня такое воображение богатое, что я могу нарисовать картину и даже подключиться. Я эмпат. Мне не всегда просто, потому что я иногда чувствую вот ровно то же, что чувствует человек. Я стараюсь как бы это не всегда делать, потому что эмоционально это непросто, потому что, если человеку плохо или больно, я могу это ощутить.

Поэтому я стараюсь не смотреть, отказываюсь даже, фильмы ужасов и прочие истории, потому что я не смотрю просто так отвлеченно, с попкорном, и, если талантливое кино, норовят же просто погрузить, максимально затащить к себе зрителя. Для меня это очень эмоционально.

Я помню, когда посмотрела фильм «Груз 200», он гениальный совершенно, я потом не могла долго слушать песню «Мой маленький плот», потому что на фоне этой песни происходили совершенно чудовищные, кошмарные для любой женщины вещи, и я неделю не могла вынырнуть. Нет, я жила, работала, всё делала, как надо, но у меня всё время всплывали эти картины кошмарные.

Поэтому я очень внимательно выбираю то, что я смотрю, и то, что я буду играть. Я бы не хотела играть в фильме, который выйдет со знаком минус. Есть фильмы гениальные, но они для меня на темной стороне. И если в фильме нет просвета, если нет надежды, если я улавливаю это в сценарии, я скорее всего точно не буду это делать.

— А «Чикатило» сами вы не смотрели?

— Нет.

— Как вы думаете, такие фильмы как-то влияют на психоэмоциональное состояние человека?

— Я бы не советовала людям с подвижной психикой смотреть такое кино, потому что чем более талантливо оно снято, тем больше оно будет цеплять. И вынимать, может быть, какие-то мысли из подсознания или подвалов памяти. Это как маленьким детям не надо давать смотреть страшные фильмы или мультики. У нас в театре кукол на билетах написан возраст. И написано: «Рекомендовано детей младше 6 лет не приводить», потому что для шестилетки это может быть нормально, а ребенок четырех лет может кричать ночами, ему приснится этот персонаж — страшный волк или еще кто-то. Мы же грудному ребенку не даем сразу стейк.

— Как вы относитесь вообще к патриотическому кино сейчас? Не слишком ли его много и не надоедает ли, по вашему мнению, это молодежи?

— По идее, ваш вопрос лучше задать молодежи. Потому что времена бывают разные. И действительно, бывает, смещается фокус внимания в разные стороны. Вот как мы говорили о «Путане», о моделях и их судьбах. А сейчас просто другое время, и время непростое. И я понимаю, что существует госзаказ, это ни для кого не секрет, что какое-то количество картин по распоряжению свыше должно быть снято.

Мы проживаем такой период. Мне хочется верить, что он не очень длинный и что наступят другие времена. Будет больше, может быть, какого-то другого кино. Я просто, когда росла, для нас это было так всё естественно, потому что мой дедушка воевал. Он вернулся и потом поднимал хозяйство и прочее. И все мы смотрели это кино, на праздновании 9 Мая мы имели возможность общаться с ветеранами и слушать их истории и учиться на этом. Но я никогда не думала, что, когда я повзрослею, возникнут такие обстоятельства в мире, что опять будет много горя и трагедии. Но такова сейчас история, таковы политические реалии, и нам приходится с ними считаться.

— В любых ли политических реалиях должно быть кино, искусство, музыка, театр? Ведь существуют мнения такие: зачем нам сейчас веселиться? Или же всё-таки это поднятие духа?

— Веселиться — это одно, поднимать дух и настраивать… Всем известно, что музыка — это единственный из языков, который не требует перевода. Он сразу работает на эмоциональном уровне. И в блокадном Ленинграде играли симфонические оркестры, которые с трудом держали в руках свои инструменты, настолько они были ослаблены. В ледяном зале неотапливаемом они сыграли симфонию Шостаковича, и пришли зрители. Это люди, которые едва передвигали ноги. И они ушли все другими, более заряженными, это сила духа.

Есть кино-развлечение, так называемое попкорновое, одноразовое кино. Человек пришел, посмеялся, съел попкорн, ушел и забыл. Какая-то быстрая эмоция. А есть фильмы, которые влияют на судьбы людей. И мы, кинематографисты, должны быть очень аккуратными. Потому что чаша весов может как в одну сторону накрениться, так и в другую. Человека фильмом можно как поддержать, так и придавить, как тяжелой бетонной плитой.

Был один кинофестиваль, я не хочу его даже называть, он очень известный, где я была в жюри и смотрела фильмы. Я каждый раз выходила и думала: «Да сколько ж можно-то уже!» Артхаус бывает очень тяжелым. И он очень таким бывает депрессушным. Если фильмы, такие как «Груз 200», «Жить», «Кочегар», подобного плана, человеку показывать неделями, мне кажется, он просто психически не выдержит, он сломается. Потому что это талантливо поданный негатив. И фильмы должны быть разные, на любой вкус. Легкие, музыкальные, смешные, драмы, мелодрамы, сериалы. Пускай будет всё, но надо понимать, что кинематографист несет ответственность.