«В реанимации — постоянный экшен». Как спасение бабушки помогло забайкальцу найти призвание в детской больнице и привело на передовую

Анестезиолог-реаниматолог Сергей Опарин — прямо хрестоматийный детский доктор. Мягкие руки, умиротворенный взгляд, хотя работа у него — сплошной экшен и адреналин. Реанимация краевой детской клинической больницы, к сожалению, не самое спокойное место в городе. Но врач, несмотря на это, ездит на СВО и по районам Забайкалья. Мы говорим о том, как надо поступать с родителями, по недосмотру которых травмировались дети, об ушедших пациентах и жизни, за отношением к которой интересно наблюдать в этих стенах.

— Почему вы выбрали медицину?

— Я из многодетной семьи, старший из пятерых детей. Не было у меня определенного стремления ни к одной профессии до одного случая. После девятого или десятого класса я летом гостил у бабушки, и она потеряла сознание. Мы были дома вдвоем, к соседям я бежать побоялся, потому что у них жила огромная собака. Начал сам бабушку в чувство приводить, но так как ничего не умел, просто ее тормошил безуспешно.

Пришлось побороть страх и бежать к соседям, чтобы вызвали скорую. Потом вернулся и снова начал помогать бабушке — водой ее обливал, растирал, пока она не пришла в себя, а я подумал: «Было бы хорошо уметь оказывать помощь».

С этого момента решил пойти в медицину. Поступил в медакадемию на педиатрический факультет. Хотя меня именно бабушка подтолкнула в профессию, мне больше хотелось с детьми работать.

Как и все студенты на третьем-четвертом курсе, я устроился в детскую больницу санитаром, буквально через месяц дорос до медбрата.

Отделение реанимации я выбрал после практики, потому что увидел, какая тут интенсивность работы, можно встретить всё и научиться всему. В обычных соматических отделениях всё-таки не то — одни и те же заболевания, таблеточки, с пациентами общение: как поели, как поспали.

А в реанимации — постоянный экшен, непредсказуемость, никто не знает, что сейчас произойдет. Может быть, тут люди становятся адреналиновыми наркоманами, потому что чаще всего надо быть взбодренным и энергичным. Ну и плюс склад мышления в реанимации формируется особый. Нужно и думать о простом, банальном, и о более высоких материях — о жизни и смерти.

Так я с 2015 года остался медбратом в реанимации, потом перешел в ординатуру, стал врачом-стажером. В ковидное время тоже не покидал родные стены, хотя некоторые коллеги мигрировали в моногоспитали. У нас остались трое врачей, мы на дежурствах меняли друг друга. В моногоспиталь я тоже устроился — и ради опыта, и ради денег. Работал сутки здесь, на сутки туда уходил, сутки здесь, сутки там. Ковид закончился, вроде мирное время настало, более-менее всё устаканилось.

Во время ординатуры я начал ездить в командировки по краю во время отпусков, работал в районных больницах Могойтуя, Шелопугина и Нер-Завода.

— Как вы попали на СВО?

— Мой младший брат, псковский десантник, ушел добровольцем в «Дальневосточный экспресс», в составе штурмовой группы участвовал в боевых действиях в Угледаре, Запорожье и далее. Началась волна переживаний. Хотелось постоянно мониторить, как он там, жив ли вообще.

Я узнал, что коллеги из других городов ездят в зону боевых действий от Центра медицины катастроф имени Пирогова. Нашел контакты, связался и отправился работать в полевой госпиталь в Донецке с надеждой на встречу с братом. Нам повезло, в середине командировки мы смогли пересечься. От встречи прямо эйфория была. Через полгода появилось еще предложение, я опять поехал в надежде увидеть брата. Направили нас уже в ЛНР, прямо в зону боевых действий, на нуле, так сказать. Госпиталь был непосредственно на линии боестолкновения.

Этот месяц оказался ужаснейшим. Там шли активные боевые действия, нас обстреливали каждый день, поток раненых не прекращался. Пришлось адаптироваться под местные реалии. Реанимация работала в подвале, все окна закрыты мешками с песком, после 16:00 электричество отключалось. Работали в основном с военными, но попадали и гражданские, случайным образом раненные. Или убитые — морг тоже у нас был.

Наверное, я не могу населенный пункт называть — там бои до сих пор идут. У нас тоже было строго — телефоны изымали и прочие ограничения. Стреляли очень часто. Несмотря ни на что, местные медики каждый день ходили на работу — обстрел, не обстрел. Из дома они выходили в 5−6 утра, потому что в это время минимальная активность дронов. Передвигались на велосипеде, потому что заметили — так больше вероятности остаться целым. Машина — это военная цель, а велосипедист — значит, гражданский.

Для меня обстрелы — это стресс, а местные настолько сильно устали от этого, что не придают им значения. Даже если машину взорвали под окнами — это обыденность: ничего страшного, мне повезло сегодня. Но несомненно они радуются, все говорят, что Россия пришла на помощь. Потому что с 2014 года им было страшнее.

Возвращались мы по «Дороге жизни» — пятикилометровому участку, обтянутому всяческими сетками для защиты от дронов. Но всё равно там очень опасно — и техника могла бахнуть, и снайперы. Мы поехали на «Ниве»-трехдверке в колонне до Северодонецка — там уже поспокойнее. Нам дали пластины от бронежилетов, чтобы прикрыть хотя бы лицо. Ехал я с этой пластиной и думал: «Зачем вообще на эту командировку согласился? Нужно ли мне такое приключение?» Сейчас, конечно, это такое легкое воспоминание.

В сентябре у меня была более приятная поездка. Собрали экспериментальную группу врачей, ездивших на СВО, и отправили в Абхазию. Месяц мы трудились там, переезжая по городам. Интенсивно, конечно — каждый день, плюс утреннее дежурство, плюс экстренные вызовы, в том числе на эвакуацию раненых туристов. Но между работой мы могли спокойно гулять, ходить по достопримечательностям Абхазии. Я накупался, впервые мандаринов покушал прямо с ветки. Дальше Забайкалья я первый раз выехал, если не считать ДНР и ЛНР. Абхазия, конечно, прекрасна — атмосфера дружелюбная, поят, кормят, возят на работу и с работы.

Таким образом Россия помогла республике, добрый жест, показывающий наше уважение и пользу союзных отношений.

— Если попросят вас описать работу анестезиолога-реаниматолога в одном предложении, вы о чём скажете?

— Сложно так сказать. Мы все боимся каких-то обстоятельств. В реанимации я всегда в состоянии легкой тревожности. Я знаю, где какое оборудование у меня есть, какие препараты в шкафчиках, я уверен в надежности сестер и врачей. Но тревожно.

А когда наступает экстренная ситуация, приходит спокойствие, безмятежность. Паника, страх, тревоги автоматически уходят на задний план, потому что спокойствие — это жизнь. Пациент почти всегда нервничает — ему страшно от обстановки, от того, что вместо родных вокруг незнакомый медперсонал. Если еще и врач будет проявлять тревогу, то пациенту будет еще хуже. Поэтому надо собраться и делать свою работу с милосердием, поддержкой и заботой.

Особенно в детской больнице без этого никуда. У нас на первом месте — доброта и любовь. То есть ребеночка надо окутать такой атмосферой, чтобы он всё понял. Это взрослому можно объяснить: «Петров, не переживайте, всё хорошо будет, посмотрите по сторонам». А ребенок 5 минут назад был в объятиях матери, и тут его приносят в операционную. Если врач тревожный или раздраженный, с агрессией, не дай Бог: «Петров, лежать». Ну не поймет этого ребеночек, не будет у него атмосферы дружбы и тепла.

На плановых операциях то же самое. Сначала надо с ребенком подружиться, показать, что мы не враги, а друзья. Конечно, приходится иногда метод пряника и кнута использовать, если мягкий формат не идет. Но в целом анестезиология — это в первую очередь дружеская, добрая атмосфера.

— Нежничаете вы со своими пациентами?

— Это обязательный фактор. Опять же, в реанимации у меня сейчас лежит 14-летний подросток, трехлетний ребеночек и семимесячный. К каждому нужен подход особый. Подросток с развитым интеллектом понимает ситуацию, ему с уважением нужно всё объяснить. Трехлетний не поймет, какие процедуры мы сейчас будем выполнять и почему надо потерпеть. Для него у нас есть игрушки и телевизоры с мультиками. Ребеночку в семь месяцев не нужно ни разговоров, ни мультиков, ему надо быть сытеньким, чистеньким, вкусненьким, нужна тишина и тепло.

Анестезиологический профиль тоже свои подходы требует. Пациент в два месяца или в два года не поймет, что ему для наркоза надо просто подышать немножко. Он будет кричать, брыкаться, сопротивляться. В 3–6 лет уже можно пойти на обман, пообещать что угодно — всё равно он из-за ретроградной амнезии не вспомнит.

Однажды из детского дома привезли мальчика лет восьми с аппендицитом. Он психологически замкнутый, возможно, с травмированной психикой или с пониманием, что его бросили. В оперблок его нужно было доставить полностью голым, а мальчик не мог расстаться с игрушкой — с пластиковым голубем. Просто вцепился в него, как в талисман, как в защитника. Я проявил свою сентиментальность, и эта игрушка на протяжении всей операции находилась около его лица. Когда ребенок просыпался от наркоза, я в первую очередь голубя рядом положил.

Такая у нас специфика. Иногда прямо хочется проявить доброту и заботу к пациенту. Коллеги из взрослых больниц говорят, что не смогли бы работать с детьми — это слишком тяжело эмоционально, это физические особенности, это особые подходы.

У нас в отделении сложился сплоченнейший коллектив. Зарплата у нас почему-то меньше, чем в других стационарах. Но мы держимся друг за друга, за поддержку заведующих. В прошлом году у нас даже была номинация «Самый дружный коллектив». В основном мы все молодые — 30–35 лет, распределяем дежурства между собой, а более опытных специалистов бережем.

— Врач должен обращаться к пациенту по фамилии либо по имени-отчеству. А у вас как получается?

— Не каждый ребенок в 3−5 лет знает свою фамилию, не говоря про отчество. Порой и имя папы от волнения не могут вспомнить. Поэтому у нас формат опять же детский: дружочек, зайка, мишка. К подростку, конечно, по имени, но как правило в ласкательной форме: «Танечка, как у тебя дела?»

— Сложно было с мишек и заек перестроиться на реалии Луганска?

— Пару раз были такие моменты. В первые дни моей работы в госпиталь доставили бойцов с минно-взрывными ранениями. Они были на эвакуации, и их подорвал дрон. Мне нужно было понять, что с пациентом, какая помощь нужна, какая требуется степень обезболивания. А парень от боли и страха в такой ажитации, ему некомфортно, он страдает. И тут я на автомате к нему обращаюсь: «Всё, дружок, успокаивайся, сейчас мы тебя полечим».

Потом, конечно, перестроился. Но иногда попадался пациент неконтактный, у него на лбу маркером написано время ранения, и это всё, что я о нем знаю. Конечно, к такому обращаешься не «дружочек», а «дружище, товарищ, солдат, родной». Наш забайкальский говор тоже помогал: «Ты моя-то» и так далее.

Но когда по-детски общаешься, то взрослые мужики тоже реагируют, успокаиваются. Они понимают, что их не бросили, что они в тепле с врачами, а не в окопе с мертвыми товарищами.

— С какими случаями чаще всего приходится работать в детской больнице?

— Если брать плановые операции, то весь спектр не перечислить. По экстренной и неотложной помощи на первом месте хирургический профиль. Чаще всего это аппендицит, заболевания яичек у мальчиков.

Травматизм — это отдельная огромная графа. Каждый день большое количество поступлений, особенно в вечерние часы. Бывает результат дурачества — прыгали с дивана на шкаф, потом на телевизор, вот и перелом.

Травматизм обычно сезонный. Зимой работы добавляют коньки, горки, лыжи, сани и всё прочее. Летом велосипеды, самокаты и самое страшное — мотоциклы. Самокаты и мотоциклы — это два бича нашего отделения. Чаще всего страдают подростки, но есть и рекордсмены, которые в 8–9 лет к нам начинают поступать. Это на самом деле ужас — ребятишки на мотоциклах вылетают на трассы, попадают под машины, сбивают пешеходов, сами падают.

Проблема в родителях. Родители всех пациентов, которые к нам попали с мотоциклетными травмами, имеют такое убеждение: «Мой ребенок прав, он должен уметь ездить на мотоцикле, он два года катается, и он профессионал». Да как вы правы, если ребенку 12 лет, он садится на мотоцикл без прав, без защиты и без элементарного чувства самосохранения?

Проблему постоянно озвучивают, наше руководство доносит до общественности. Но ни мы, ни сотрудники ДПС, которые днем и ночью работают, тут не в силах повлиять. Обидно, что в некоторых случаях врачи не могут помочь пострадавшему ребенку, родители плачут и обвиняют нас. Виновных в таких случаях находят сразу, но на себя посмотреть не способны. К счастью, все мотоциклисты, попавшие к нам в реанимацию, с положительной динамикой перешли в другие отделения. Трагические случаи — это когда до нас их не довезли, порой даже на пороге пациент умирал.

Конечно, эмоционально тяжело это всё воспринимать. Но если трагедию подпускать к себе максимально близко, то долго не проработаешь тут. Конечно, обязательны в нашей работе сочувствие, сострадание, сопереживание, поддержка, но нужен и психологический барьер. Однако всё равно каждый сотрудник реанимационного отделения помнит фамилии тех детей, которые от нас ушли. Есть у каждого этот осадок. У нас, к счастью, не так много летальных случаев по сравнению со взрослыми, но они значимы.

— А забавные случаи были?

— Мы используем наркотический анестетик, который при пробуждении дает интересный побочный эффект. Пациенты становятся слишком болтливыми. Начинают рассказывать всё, что только можно: где дома ценности лежат, что мама-папа делают. Одна пятилетняя девочка была у нас, картавая до невозможности. Я ей стишок рассказал: «Рыбки прыгают по сковородке». Девочка отходит от наркоза и начинает читать этот стих со всей своей картавостью. Это было очень смешно.

Один раз у меня ребенок голожопенький с операционного стола убежал к маме. Его медсестры укладывали на операционный стол, а он спрыгнул и умчался. Много таких моментов забавных есть.

Есть и поучительные наблюдения. Как-то в реанимации были две 14-летние девочки. Одна из благополучной семьи, вокруг нее плясали мама, папа, бабушки, всё ей было дозволено и всё доставалось на блюдечке. Вторая девочка была из малообеспеченной семьи, хотя, конечно, благополучие не влияет на воспитание. Но вот первая девочка вела себя отвратительно, с неуважением к медперсоналу, а вторая — максимально дружелюбно и заботливо.

Была девочка с тяжелыми заболеваниями, которая перенесла множество операций. Она наслаждалась сухариком и кружечкой бульона. Это для нее было лучше всего на свете. А если книжку или игрушку дать — то это вообще праздник. Другая девочка в то же время к нам попала на сутки после плановой процедуры. У нее ценность жизни совершенно другая — от сухариков плевалась, требовала каких-то изысканных блюд.

В реанимации за отношением к жизни очень интересно наблюдать. Конечно, к пациентам мы одинаково относимся, нет у нас любимчиков. Дети не виноваты, что заболели. Взрослым можно нравоучения читать за разгульный образ жизни. А ребенок — это чистое создание, он не виноват.

— Дети часто травмируются из-за недосмотра взрослых. Вам никогда не хотелось родителям пациентов по шее дать?

— Мы соблюдаем этику и деонтологию (учение о долге и обязанностях. — Прим. ред.). Кроме того, ситуации бывают разные. Одно дело, если мать-одиночка не усмотрела, а тяжелый алкоголизм — это другое. Несколько раз я очень сильно жалел детей.

Во время командировки в Нер-Завод ездили изымать ребятишек из семьи. Я ужаснулся от того, что там увидел. Трое ребят лежали грязные, худые, грызли не то кость, не то шкуру какую-то. Соседи вызвали, когда мамка с очередным хахалем пила где-то. Дети три-четыре дня были одни, конечно, их сразу забрали, чтобы отмыть, накормить и обследовать. Через неделю мать является с бумажкой: «Отдайте моих детей». Куда их отдать? Опять в этот ужас? Таких родителей нужно как-то равноценно наказывать — как они с детьми, так же надо и с ними.

Были случаи, когда в реанимацию попадали избитые родителями дети. Привезли полуторагодовалую девочку — вся кругом в синяках от ушей до пяточек. Опять же пьяная мать с отчимом злоупотребляли, ребенок им пить мешал, спать мешал. Они девочку исколотили до потери сознания. Конечно, я бы… Но, к счастью, потом эту женщину всё-таки посадили.

Иногда родители по случайности травмируют своих детей, тут вопросов нет — нам свойственно ошибаться, и несчастные случаи никто не отменял. Часто бывает, что привезли ребенка с ожогами, врач выходит с вопросом: «Ребенок за шнур чайника схватился или кружку со стола опрокинул?» Родители удивляются: «Ой, а как вы узнали?» Не все понимают, как обезопасить ребенка дома, просто так случилось. Тут, конечно, наоборот, надо маму поддержать, успокоить.

— Вы занимались лечением ребенка, который пострадал от взрыва в Угдане?

— Я дежурил в этот день, и было интересное совпадение. Буквально за неделю до этого случая я вернулся из Луганска. Ребенка экстренно привезли на скорой, ничего про него не знали, возраст в диапазоне от 10 до 14. Подозревали, что он пострадал от собак, травмы были просто крайне ужасные, даже медикам тяжело было воспринимать. Да, на укусы собак похоже — одежда разорвана, повреждения в области лица, шеи, груди, конечностей, но есть необычные повреждения. Я понял, что это минно-взрывное ранение, потому что на СВО в основном с такими и работал.

Мы сразу же начали оказывать всю помощь. Несмотря на весь ужас действовали, так сказать, с холодным расчетом. В операционную одномоментно сразу поднялись мультимодальной бригадой — травматологи, хирурги, челюстно-лицевые специалисты, на помощь приехали врачи из дорожной и клинической больницы. У меня была гордость за саму команду, как все сплоченно и дружно работали. Конечно, за дверьми отделения об этом никто и не узнает, и не увидит. Но это восхитительно, когда врач, которого подняли из кровати, приезжает и спокойно помогает коллегам.

Было много бессонных ночей с этим ребенком. Много стрессов, переживаний, много работы. Мы его стабилизировали. Что с ним сейчас, я не знаю, но иногда пациенты к нам заходят. Кто спасибо сказать, кто — на обследование.

— Считали вы, сколько раз вам приходилось сердца заводить?

— Нет. С детьми это редко происходит. У взрослых остановка сердца в первую очередь наступает, а потом уже нарушение дыхания. У ребятишек наоборот — сначала с дыханием проблемы, а сердечко, как правило, более компенсировано.

Помню особенный случай, очень тяжелый. Девочка перенесла пересадку сердца, находилась у нас несколько раз, была в реанимации, потом с положительной динамикой ее транспортировали в Москву. Однажды на фоне ясного благополучия эта девочка снова поступила к нам в реанимацию. Я разговаривал с ней, отметил, что она от обычных детей не отличается, хотя у таких пациентов есть ряд трудностей по интеллекту, сознанию, общению. Накануне было всё относительно благополучно, но на следующий день — резкое ухудшение состояния и остановка сердца. Мы пытались ее реанимировать. По протоколу у нас есть 30 минут на реанимационные действия, если не добились эффекта, то всё отменяется. Мы пытались 50 минут, хранили надежду, что всё-таки получится. У меня в ординаторской на шкафу висит картина, которую эта девочка нарисовала.

Мы живем такими моментами. Осадок очень тяжелый, но я не всесилен. Количество заведенных сердец я не считал, но есть особенные пациенты, которые глубоко остаются в памяти.

Девочка жила чужой жизнью. У нее были серьезные проблемы, таких пациентов крайне мало. Медицина, конечно, развивается, помогает, но не всегда удачно, как хотелось бы.

— Что вы думаете про наказание за врачебные ошибки?

— В формате наказания даже и вспоминать не хочется. Но приятно то, что медпомощь, в частности реанимационные действия, на законодательном уровне перестают считать услугой. Наша работа — это не услуга, даже не медицинская услуга. В реанимацию пациент поступает в сложных условиях. Не врач его сбил на дороге или стрелял в него, но врач сделает всё, чтобы его спасти.

Ни один врач не идет на работу с целью навредить больному. Я даже не знаю, кого ко мне на скорой привезут, но каждому я хочу помочь, чтобы домой идти не с осадком, а с чувством выполненного долга. Это дает подпитку, понимание, что я нужен обществу, я не зря этот день прожил.

А если идти на работу и думать, что дежурство может закончиться уголовным преследованием, это огорчает. Даже если всё сделал по правилам — всё равно неприятно. Конечно, бывают случаи халатности, которые можно посчитать вредительством. Родственников, которые хотят найти виновного и наказать его, — можно понять. Я тоже сторонник справедливости, люблю, когда всё правильно, без корысти и злости.

— Что думаете про закон об обязательной отработке врачей? Мог бы он в свое время повлиять на ваш выбор профессии?

— Тут очень тонкая грань. Закон, мне кажется, сейчас ущемляет права бюджетников, тех достойных ребят, которые пробиваются и обучаются благодаря своим знаниям, трудолюбию, ответственности. Конечно, я не говорю, что на коммерческой основе учатся слабые или некомпетентные. Но чаще всего бюджетники заслуживают право выбора, и не надо его отнимать.

Конечно, можно выбрать целевое обучение, как сделал я в свое время, но не у всех так удачно получается. Я свои пять лет отработал как положено и никуда отсюда не убегаю. И многие коллеги остаются в больницах, в том числе в районных, после отработки срока.

Штрафы для врачей вообще считаю недостойным явлением. У нас и так зарплата копеечная. Можно заработок врача сравнить с зарплатой продавца алкомаркета. Ну это же обесценивание профессии. У врача может быть 10 операций в сутки, 10 детских жизней. И не всегда операция, даже плановая, идет как по маслу. Бывают осложнения, последствия, риски, страхи, разные реакции на препараты, как бы я ни старался.

Курьер или таксист в Подмосковье получает больше, чем главврач или заслуженный врач в регионе. Я тоже таксую иногда, потому что хочется вкусно поесть и отдохнуть. А теперь еще от вчерашнего студента пытаются денег отщипнуть за то, что он посмеет сделать выбор.

На мой выбор закон бы не повлиял. Я, наверное, всё равно пошел в медицину, потому что хотел научиться оказывать помощь. И делаю это — в больнице, на СВО, обучаю медперсонал. Я стараюсь не афишировать, хотя приходится. Недавно летел в самолете, женщине стало плохо. А что я там ей сделаю — ну посоветовал ноги поднять, успокоил. Ей и правда полегче стало.

Про СВО я руководству не говорил, решил брата повидать и ушел в отпуск. Из Абхазии в соцсети отправил несколько фотографий, мне в комментариях люди пишут: «Серега, как ты красиво отдыхаешь». А я буквально за 10 минут до этого от пациента отошел. Зачем это людям знать?

— А если взглянуть на закон об отработке глазами жителя деревни, той самой бабушки, которую вы откачать пытались?

— С этой стороны, у нас есть определенная работа, даже в Забайкальском крае. Да, в отдаленных районах не хватает врачей, не все хотят ехать туда, куда на маршрутке добираться 13 часов. В командировке я был в замешательстве, потому что в районах нет профильных специалистов. Сосудистого хирурга, например, нет в ЦРБ. Есть хирург общего профиля, он знает базовые моменты, но что, если потребуется шунтирование? Пациент, который в Чите бы благополучно приехал в больницу и уехал из нее, в селе рискует умереть.

Я одобряю, что Минздрав отправляет в командировку специалистов. Многие врачи, хирурги, анестезиологи, педиатры, гинекологи, ездят в районы. Кто-то из-за денег, но это дело пятое, главное, он работает и помощь оказывает. Мне даже говорили, что лучше бы я не на СВО поехал, а в какой-нибудь Газ-Завод или Борзю, потому что там больше платят. В районе действительно докторам платят, целевикам поддержку оказывают вплоть до миллиона на жилье.

Но с бытом там сложнее — молодым врачам хочется в кафе или на концерт сходить, ребенка на секцию отдать. Конечно, есть в селах и ДК, где с детьми занимаются, но чем дальше, тем глуше. Пусть врачи отрабатывают, но пусть у них и поддержка будет на достойном уровне.

Хотя в каждое село профильных специалистов не привезешь. Как-то во время командировки пришлось забирать пациента из деревни. Там на 20 домов один спутниковый телефон и аптечка первой помощи. Хотя при этом вокруг села стоят три огромнейших золотодобывающих предприятия. Разве эти жители недостойны хотя бы сотовой связи?

Хороший пример — «Удоканская медь», которая поддерживает Чару. Многие доктора ездят туда, потому что помимо зарплаты им положена доплата и премии от компании. Это достойно, это правильно — вы получаете ресурсы на этой территории, зарабатываете деньги и поддерживаете население. Есть вполне конкретная помощь компаний больным детям — не сильно знаю про эти случаи, совершенно точно несколько ребятишек получили поддержку, смогли полететь на лечение.

— Выгорание у врачей часто случается?

— Когда всего себя отдают медицине. Если работаешь какое-то время сутки через сутки, не спишь ночами, то становишься немного агрессивен. В первую очередь к своей семье — не на пациентов и их родственников же эмоции выплескивать. Бывают какие-то ненароком причиненные родным обиды или безразличие. Иногда, например, жена мужу говорит: «Почему ты со мной не общаешься? Мы давно не гуляли». А врач через сутки работает, ему бы поспать.

В таких ситуациях появляются мысли: буду работать меньше или вообще уйду из медицины, буду кого-нибудь на ферме разводить или вообще в лесу жить. Но начинается отпуск, неделя отдыха проходит, и мысли совершенно другие: а что делать дальше? Это привычка или уже зависимость от работы. Я в отпуск хожу максимум на две недели — не больше. Достаточно, чтобы не привыкнуть к халяве домашней, не погрузиться в день сурка.

Кому-то нужно в определенное время года отдыхать, мне — без разницы. Последние два года я вообще без отпусков — только в командировки езжу. Каждое время года для отпуска по-своему хорошо, особенно если нет дачи и загранпаспорта. Но паспорт я начал делать, потому что нас приглашают в зарубежные командировки. Были заявки в Сирию в том числе.

— Что вы почувствовали, когда вас удостоили статуса ветерана боевых действий?

— Статус этот не для хвастовства, но мне он дает удовлетворение, оценку моей жизни. Отец гордиться будет — точно. Будет знать, что не зря сыновей вырастил. Конечно, переживания были — брат в штурмовиках, я в госпитале.

Будет торжественное вручение в Москве с обязательным посещением храма Вооруженных сил Российской Федерации. Это традиция уже. Хочется поскорее посмотреть это место. Ветеран — это льготы, скидки, на ВДНХ можно меньше платить. Я получу удостоверение и сразу пойду туда, чтобы всё там посмотреть.

— Вы сравнивали медицину Абхазии с забайкальской? Какие выводы сделали?

— Это небо и земля. Абхазия очень сильно отстает, особенно в цифровом формате. Мы уже привыкли к хорошему — всё у нас цифровое: история болезни, лаборатории, можно найти данные пациента за несколько лет. Там всё пишут от руки, и кроме меня, никто историю не печатал.

У нас всё за счет ОМС, почти всё бесплатно, относительно быстро. Там никакой бесплатной помощи нет, все препараты надо покупать по списку, вплоть до наркоза перед операцией. Для меня это был стресс, но пациенты привыкли даже врачей благодарить. Потому что если не отблагодарить, то якобы потом к тебе не очень хорошо отнесутся.

Наши земляки часто говорят: медицина в крае плохая, никому мы не нужны. Но всё познаётся в сравнении. Даже питание у нас есть и вполне качественное, а там — что родственники пациенту принесли, то он и поел. Можно, конечно, сравнить частные клиники с государственными больницами, но поверьте — у нас в медицине нормальный уровень.

Экстренная помощь, конечно, оказывается бесплатно, но некоторых препаратов просто нет в республике. Я вывозил ребенка из Абхазии в инфекционный стационар в Сочи, потому что у них не нашли иммуноглобулин. Жалких шести флаконов не было, хотя родители готовы были отдать любые деньги. Пришлось мне, как детскому врачу, ехать с девочкой, шесть часов в дороге, стресс, переживания. А у нас иммуноглобулин в любом стационаре в холодильнике стоит.

Очень огорчает, когда в комментариях нападают на медиков, на больницы.

Недавно я отказал ребенку в наркозе, и мама была крайне недовольна. Я был вынужден отказать по показаниям, мы этим наркозом навредили бы больше. Но у мамы недовольство. Иногда такую чушь пишут: «Они там зажрались». Но поверьте, это не про детскую больницу, не про наших медсестер.

Девчонки сейчас молодые пришли, которых я учил, у них зарплата — едва за 30 тысяч, и они сутками тут находятся. Не дома перед телевизором, не ужин семье готовят, а дежурят с больными детьми. Иногда лучше подумать, поставить себя на это место и быть поспокойнее.