И всё-таки — почему мы ТАК горим, как никогда? Большое интервью с и. о. министра природы Забайкалья о пожарной катастрофе

Пока пожары взяли паузу, можно выдохнуть и подвести некие промежуточные итоги. И.о. министра природных ресурсов Забайкалья Павел Волжин согласился на откровенное полуторачасовое интервью, потому что вопросов слишком много. Почему край оказался беззащитен перед стихией? Почему мы горим так, как не горели никогда? Куда ушли миллиарды на борьбу с пожарами и насколько эффективно они были потрачены? Почему ответственные чиновники покинули свои посты? Правда ли, что были поджоги? И главное — что нужно изменить, чтобы в следующем году история не повторилась?

— Были ли мы реально готовы к пожарам?

— Готовность регионов оценивает же федерация. Есть специальные критерии оценки. Рослесхоз их применяет ко всем субъектам РФ. Забайкальский край по итогам этих проверок был ограниченно готов. Мы не были готовы по двум критериям. Первое — это набор людей. 24 человека мы не набрали именно в авиазоне. Нам с 2025 года увеличили на 167 человек численность парашютных и десантных служб. К сожалению, мы не смогли набрать, хотя уровень зарплаты достаточно высокий, там средняя у них порядка 80 тысяч рублей. Не соглашались люди идти. И этих же людей, соответственно, мы не обучили. Вот два критерия, по которым мы не были допущены со статусом «готов к пожароопасному сезону». Они были не обучены, потому что их не было, а все остальные, соответственно, были обучены и допущены.

— Считаете ли вы, что подготовка к пожароопасному сезону провалена?

— Как это провалена? На основании чего?

— На основании площадей в первую очередь.

— Все силы и средства, которые учитываются в ходе подготовки к пожароопасному сезону и будут использоваться в дальнейшем в борьбе с пожарами, рассчитаны из средней горимости. То, что произошло в Забайкальском крае в этом году, — это ситуация нестандартная, неординарная, которая не происходит из года в год. В первую очередь это связано с большим количеством возгораний, которые происходили по вине человека: в разных частях Забайкальского края до 15 возгораний в сутки происходило — и с большой ветровой нагрузкой. То есть пожары некоторые из квадратных метров буквально за считаные минуты превращались в гектары, их просто раздувало, и бороться с ними физически было невозможно с учетом того, что полторы тысячи пожарных, из них 500 человек десантники, разбросаны по территории Забайкальского края, а у нас, к примеру, чтобы с Газ-Завода привезти людей куда-нибудь там в Хилок либо хотя бы в Читу, нужно точно не 30 минут, понимаете? И за это время пожар просто прирастает.

Почему такое впечатление сложилось [что подготовка провалена]? Наверное, потому что для того чтобы справиться с этой ситуацией с учетом ветровой нагрузки, с учетом погодных условий, надо точно не полторы тысячи человек. Надо тысяч пятнадцать людей и техники раза в три больше. И чтобы эти группы все были сконцентрированы на разных территориях, причем в большей части там, где возгорания.

Горел у нас Хилокский, Читинский, Могочинский, Чернышевский, Шилкинский районы. То есть в населенных пунктах нужно не только спрогнозировать, что там будет пожар, но и расставить силы и средства. Это более сложная, тонкая работа. Но надо этим заниматься.

[Недавно] было первое масштабное совещание у губернатора о пожароопасном сезоне, там краткие итоги подвели, ошибки проанализировали и обсудили, как будем готовиться к 2026 году — в том числе это усиление техники, усиление средств, группировка на месте, создание групп наземного маневрирования и прочее.

— По пожарным МЧС именно был какой-то некомплект?

— Не могу сказать. Делятся здесь полномочия, этим занимается отдельное ведомство.

— Лесные территории делятся на группы: авиационная, наземная и зона контроля. Можете сказать прямо по цифрам, сколько площадей сгорело в каждой из этих зон?

— На сегодня [10 июля] у нас всего произошел 701 пожар на общей площади 2 826 000 гектаров. Из них зона гослесфонда — 665 пожаров на площади 2 642 000 гектаров. В зоне контроля всего четыре пожара на площади 1811 гектаров. В зоне особо охраняемых природных территорий два пожара на 783 гектарах и на землях Минобороны — 34 пожара на площади 183 тысячи гектаров.

Наибольшее количество пожаров возникло в Читинском районе — 145 пожаров на площади 636 тысяч гектаров, на втором месте Тунгокоченский район, где было 104 пожара на площади 976 тысяч гектаров, на третьем Чернышевский район — 82 пожара на площади 328 тысяч гектаров.

В пятикилометровой зоне от населенных пунктов было 187 пожаров.

Было 24 верховых пожара за весь пожароопасный период.

Всего на территории Забайкальского края с начала пожароопасного сезона возник 701 пожар на общей площади 2 826 762,43 гектара, из них:

• авиазона — 186 пожаров (1 212 155,68 гектара), в том числе в зоне контроля — 4 (1811 гектара);

• наземная зона — 475 пожаров (1 428 730,27 гектара);

• земли особо охраняемых природных территорий (ООПТ) — два пожара (783 гектара);

• земли Министерства обороны — 34 (183 282,48 гектара).

— На брифинге со СМИ вы показали таблицу, где были мероприятия по подготовке к пожарам и выделенные суммы. Там был такой раздел «противопожарные мероприятия», в которые, как вы сказали, входит подготовка разрывов, расчистка леса от горимых материалов, сухостоя и прочее. На эту статью выделено всего 59 миллионов из 2 миллиардов рублей. Если посмотреть всё по той же таблице — это в 14 раз меньше, чем на ту же авиаразведку. Не кажется ли вам, что акцент как будто бы ушел с превентивных мер реагирования на постфактум?

— Почему авиационная работа так дорого стоит? В Забайкальском крае нет собственных бортов, ни одного — мы всё контрактуем. Цену определяет рынок, и сегодня стоимость из этого складывается. Авиационный мониторинг просто необходим, потому что площадь авиационной зоны контроля у нас очень велика. Она больше, чем наземная зона. Самолеты, по требованиям Рослесхоза, должны с определенной периодичностью летать и наблюдать, что происходит в авиационной зоне. Это требование сверху.

То есть у нас постоянно, даже сейчас, где-то есть сухие грозы на отдаленных территориях Забайкальского края. От сухих гроз летом и в сентябре возникают у нас пожары. И они определяются только способом авиационного мониторинга, по-другому никак. И только когда оно уже разгорится и пожар будет более 50 гектаров, его увидит спутник. Но это уже большой пожар, и его уже нужно будет тушить достаточно большими силами, и за сутки уже не потушишь.

Самолеты летают всегда, 21 борт у нас законтрактован. Часть из них — это авиационный мониторинг. И они прямо летают, летают, летают. Часы налета у них большие. Это стоит дорого. Как бы мы ни хотели, этот перекос будет в любом случае. Потому что сама услуга диктуется рынком. Мы по 44-му федеральному закону объявляем закупку, выходят поставщики, которые имеют судно.

— Можете сказать количество вылетов, которое должно быть в день, например?

— Я могу сказать, сколько их было в целом. Авиаразведку делают небольшие легкомоторные самолеты, кукурузники. Они по контракту прилетают из Красноярского края, с разных частей страны, из разных субъектов.

С начала возникновения первого пожара 24 марта разведка в воздухе длилась 9732 часа 52 минуты. Плюсом отдельно доставка личного состава, переброска, провизия — 3456 часов 4 минуты. Тушение с применением водосливных устройств — 35 часов 59 минут. Всего произведено 55 сливов, слито 149 тонн воды. Это за деньги, которые идут по линии Рослесхоза, по нашей линии, в части переданных полномочий. У нас еще МЧС делало сливы, в рамках федерального ЧС работали Бе-200, Ил-76 и вертолеты с водосливными устройствами.

— А 59 миллионов рублей на противопожарные мероприятия — это не мало?

— Есть такое понятие, как государственное задание, которое доводится до наших подведов с учетом требований Рослесхоза. В государственное задание входят как раз противопожарные мероприятия, которые выполняет наш Забайкаллесхоз, тот же, кто и тушит наземную территорию. В первую очередь они делают дороги, минерализованные полосы, но в большей части это очистка лесных дорог.

Очень сложно тушить пожары, когда нет доступа. Практически невозможно. Считается, что территория наземная, а туда добраться невозможно. У нас гусеничная, железная техника ломалась по большей части только из-за этого. Потому что абсолютно непроходимая местность, но горит, ехать надо — в итоге оторвалась гусеница, порвали мост, порвали редуктор и встали. То есть эти противопожарные мероприятия в основном — это создание на будущее для себя подходных путей, чтобы тушить. 59 миллионов рублей для 32 миллиона гектаров — это вообще копейки сущие. За эти деньги не сделать минполос, чтобы оградить всё от лесного пожара. Это первое.

Второе — в полномочиях Минприроды Забайкальского края нет задачи охранять населенные пункты. Мы этим не занимаемся. Этим занимаются главы муниципальных образований, это их прямая обязанность. У глав в полномочиях прописано: они должны создать условия неперехода ландшафтных и лесных пожаров на населенные пункты. Они обязаны сделать противопожарные разрывы, минполосы. Если эти населенные пункты находятся в лесной зоне, они делают нам заявки, мы делаем полосоотводы, передаем им это, они рубят либо за счет собственных средств, либо нанимают предприятия какие-то, наши, к примеру. Но создание противопожарной безопасности населенных пунктов — это задача глав муниципальных образований.

Почему у нас некоторые главы попадают, к сожалению, под уголовную ответственность? К примеру, взять прошлый год: Каларский округ, село Неляты. Там же глава попал под уголовную ответственность, когда огонь перешел с леса на село. Ну потому что не было никакой противопожарной безопасности. Либо она была сделана не с должным качеством. Населенных пунктов в Забайкальском крае очень много: юридически 346–349, а населенных пунктов даже без статуса юрлица порядка 800. И у каждого задача сделать противопожарный разрыв. А мы занимаемся только лесом.

— Но как будто бы они не были сделаны. А почему? Не хватило главам денег?

— Может быть, они были сделаны, но не в полном объеме или не под те погодные условия, и ветер просто «перепрыгнул» минполосы? У нас столько было труда напрасного у лесных пожарных, когда прокладывали минполосы, чтобы предотвратить распространение огня, но не успевали пустить встречный пал по разным причинам. Либо ветер поднимался, огонь быстро доходил, либо дождик там небольшой прошел и не горело.

Огонь просто перескакивал полностью. Даже два бульдозера делали разрывы по 6 метров — всё равно пламя перескакивало верховым под ветром и уходило. Могло быть всё что угодно. Есть же госпожнадзор, который занимается разбором причин и последствий любого пожара, будь то бытовой пожар или лесной. Это структура министерства, они выезжают и устанавливают, кто виноват.

—  Кто занимался распределением денег на подготовку? Кто решал, какие суммы на что пойдут?

— Абсолютно все планы по бюджетным проектировкам делаются только с согласия Рослесхоза. Эти полномочия переданы, это не субъектовые полномочия, не краевые — деньги федеральные. Мы, по сути, являемся исполнителями. То есть абсолютно все мероприятия имеют регламенты, требования по объемам, по срокам, по количеству, и средства в соответствии с этим распределяются. Распределенные средства проходят согласование с Рослесхозом и только после этого — утверждение на трату этих средств.

— Зачем из выделенных региону в начале года 2,3 миллиарда рублей почти 800 миллионов рублей направили на тушение в авиационной зоне, если за вылеты самолетов и зарплаты персонала Авиалесоохраны всё равно платит федеральный центр по факту?

— Плановый бюджет на подготовку и на текущее сопровождение пожароопасного сезона формируется Рослесхозом по итогам прошлой пятилетки. Допустим, прошло 5 лет, у нас 2 последних года горимые, бюджет, соответственно, вырастет на 2026 год для Забайкальского края на эти цели. Берется бюджет за 5 лет, усредняется, и эти средства направляются на подготовку и на текущее сопровождение пожароопасного сезона.

В текущее сопровождение в том числе входит авиамониторинг и тушение в авиационной зоне. От этого никак не уйти. Площадь Забайкальского края огромная. Климатические условия просто десятилетиями и столетиями складываются такие, что у нас сухо и ветрено весной. И по-любому будут пожары.

Просто я с людьми общаюсь, некоторые комментарии читаю, когда есть время вечером. Люди пишут: «Как вы можете прогнозировать пожары?» Но есть аналитика столетняя, на основании которой можно прогнозировать, что пожары будут, и у них есть причины понятные, внятные, объективные. С этим просто надо работать и надо понимать.

Бюджет, который тратится на тушение лесов, состоит из двух частей условно — тот, который выделяется на подготовку, нам дали 2,3 миллиарда. Из них 800 миллионов были даны дополнительно на укрупнение северных авиаотделений. В следующем году этих денег уже не будет. То есть минимум на 800 миллионов получим меньше. И второй бюджет, который складывается по итогам прохождения пожароопасного сезона уже по фактическим затратам.

Все затраты аккумулируются в первичной документации и подаются через Рослесхоз в резервный фонд Российской Федерации для компенсации этих средств. То есть все, кто сейчас тушит пожары: авиация, наземка, трактора, бульдозеры — абсолютно все они работают в кредиторку. Мы с этими людьми рассчитаемся в два транша. Первый расчет будет у нас ориентировочно в сентябре — рассчитаемся за весенний и летний период тушения, а второй расчет будет в ноябре-декабре — им закроем уже осенний период тушения. Так выстроено для тех субъектов, которые не вписываются в выделенные средства на подготовку.

— Авиамониторинг выявил 35% пожаров. Можно ли считать его эффективным? Не много ли на него потрачено при таком результате?

— Мы обязательства по авиамониторингу в любом случае должны выполнять. То есть говорить о том, что из 100 процентов 35 выявил авиамониторинг, поэтому мы не будем теперь летать или будем летать на треть меньше или вполовину меньше, потому что вроде как эффект не стопроцентный [нельзя]. Во-первых, не все пожары возникли в авиазоне, часть возникла в наземной зоне — там никто не летает. Но суть в том, что мы берем 35% от всех 100% пожаров в крае, а из этих ста только часть — в авиационной зоне.

Не делать авиамониторинг мы не можем. То есть самолеты всё равно будут взлетать каждое утро, пролетать по маршруту и приземляться. Если ничего не зафиксировали, то мы отмечаем, что нет пожаров — здорово. Если зафиксировали — тут же принимаются меры.

— В Хилокском районе люди говорят, что началось всё с пары гектаров, а по итогу разошлось на такую огромную территорию. Почему было допущено такое распространение огня?

— Началось всё в районе села Загарино с ландшафтного пожара. По мнению главы района, это произошло из-за охотников, которые там нарушили противопожарный режим. Но это опять-таки догадки. Мы направляли все соответствующие материалы в полицию, и у нас будет итоговый свод и аналитика по каждому из обращений. А с полицией мы занимаемся по всем 700 пожарам.

Всё, что касается земельных категорий, ландшафтных пожаров, — это задача для глав. Там же у нас сгорел двухквартирный дом, даже человек какой-то пострадал, мы ему оказали помощь. И пожар под сильным ветром у нас пошел в сторону Укурика. Как раз с того места, когда мы туда стянули все силы, у нас люди боролись и пламя догнать не могли.

Я разговаривал реально с руководителем по тушению пожаров по телефону, и он говорил: «Я еду по полю, по поселковой дороге, и он меня обгоняет. Догнать пожар я не могу». То есть порывы ветра настолько разносят.

Когда я был председателем совета в Нерчинске, приходилось заниматься в том числе организацией тушения ландшафтных пожаров вокруг города — это были 2015–2017 годы. Так вот, я прямо своими глазами видел: пламя просто за секунды перепрыгивает сотни метров. Если ты стоишь на пути этого пламени и трава высокая по пояс, то у тебя просто шансов нет — ты по-любому обгоришь, бороться с таким пламенем невозможно. У нас профессиональные лесные пожарные, которые имеют обмундирование и средства пожаротушения, не всегда могут удержать пламя при таком ветре. К тому же есть приказ Минтруда России, в котором сказано, что при ветре 8,5 метра в секунду в горной местности и 11 метров в секунду на равнине руководитель тушения пожаров имеет право снять людей с тушения. Это опасные условия для здоровья и жизни.

По Хилокскому району мы отдельную аналитику делали, и результаты показали, что там три четверти месяца преобладал ветер. То есть в те моменты, когда разгоралась территория — это всё ветер. Даже с гектара, если ничего не делать, просто за пожаром наблюдать, при отсутствии ветра он на такие площади не разгорится.

Если просто даже ничего не делать, условно стоять и смотреть, как он будет гореть, он будет тлеть, шаить, где-то пропадать, возникать опять. Но как только появляется ветер — он распространяется на гектары. У нас прирост бывал в сутки по 30 гектаров в день — это очень большой прогресс.

— Опять же, может быть, не к вам, но хотелось бы понять систему. По каким критериям МЧС участвует в тушении одних пожаров, а других нет? Кто принимает решение? Дайте критерии.

— Только населенные пункты. МЧС принимает участие в тушении пожаров при угрозе инфраструктуре, экономике и населенным пунктам. Всё остальное — если это лесная история, если это земля населенных пунктов, ландшафтные пожары, то это задача глав муниципальных образований. С середины текущего года полномочиями наделено Минприроды в том числе. То есть мы теперь будем заниматься тушением ландшафтных пожаров. Будем КГСАУ (Краевое государственное специализированное автономное учреждение «Забайкаллесхоз». — Прим. ред.) развивать, докупать дополнительную технику.

Главы не всегда могут организовать вовремя тушение ландшафтного пожара с участием МЧС, и он заходит в леса. Например, мы делаем облеты больших пожаров, и видно, что термоточки идут от региональной трассы. Там возник пожар: кто-то что-то поджег, бросил окурок, поджег специально, намеренно — он по ветру начинает распространяться, это прямо видно. Это ландшафтный пожар: поля у нас большие, для огня есть разные препятствия — какие-то озера, может быть, траншеи, ямы, навалы мусора. Встречая препятствия, огонь начинает делиться на языки и расходится просто в разные стороны. И с разных сторон заходит в лесной массив. То есть на протяжении 20–30 километров он может с разных сторон языками зайти в лесной массив, и сразу возникает несколько термоточек. На протяжении 30 километров у нас сразу появляется несколько лесных пожаров. То есть если не бороться с ландшафтными пожарами вовремя и правильно не купировать их, то будет очень много последствий для лесного фонда.

Сейчас губернатор региона принял решение наделить полномочиями Минприроды. Мы сейчас занимаемся небольшой реформой лесопожарных формирований: в одних руках будут сосредоточены ландшафтные пожары, наземная зона — тоже наша история, и авиационная зона. Всё, что касается природы, — это теперь история Министерства природных ресурсов.

— Я тогда вопрос немного изменю. А можете уточнить критерии для всех прочих пожарных: по какому принципу тушатся одни территории, а другие нет? Кто определяет приоритет того или иного пожара и по каким критериям — что тушить раньше, куда больше сил и так далее?

— В Забайкальском крае создана региональная диспетчерская служба. Там сидят люди, как в Центре управления кризисными ситуациями в МЧС. Это огромная стена мониторов, куча народу с рабочими местами, которые сидят круглосуточно, и единые телефоны. На эти мониторы поступает информация с камер «Лесохранитель», по телефону от лесников, с единого канала связи лесоохраны — 8 800 100-94-00. То есть это пункт принятия сигналов о пожарах с разных источников — любых ландшафтных либо лесных.

Сигнал поступил — дальше он попадает к дежурному. Дежурный принимает решение, смотрит СДМ «Рослесхоз», у нас есть спутниковые снимки, можно увеличить, посмотреть границу пожара, куда он распространяется, площадь, прирост за сутки, за час. Можно делать фильтрацию, срезы смотреть. Эта система давно внедрена Рослесхозом. Единственное, немного мешает актуальность данных: облет делается раз в 3 часа, соответственно, картинка обновляется только раз в 3 часа.

Дежурная диспетчерская служба смотрит и, если это термоточка в лесу, принимает решение о направлении туда пожарной команды. У них есть раскладка по распределению людей, сил и средств нашей авиабазы — это пожарные, десантные службы и лесные пожарные наземной группировки. Для наземной группировки есть методика Рослесхоза: на такую-то площадь пожара — столько-то людей, на такую-то кромку — столько-то людей. Это зависит от ветра и прочего. Решение оформляется письменно: прямо пишется «решение дежурного начальника РДС» и направляется в участок КГСАУ руководителю через цифровую связь. Он принимает решение и в течение короткого времени (по регламенту — 10 минут) обязан объявить сбор, сесть на малый лесопатрульный комплекс (уазик) либо на большой АРС или АЦ и выехать в сторону пожара. По закону мы в течение суток обязаны приступить к тушению любого пожара, где бы он ни находился: на севере — летим, под Читой — едем.

Это всё здорово работает, когда 1–3 точки — обычная средняя горимость или малая. Но когда происходит по 10–15 термоточек — по разным причинам: поджоги, заход огня с ландшафтных пожаров, пожары, которые были потушены, но по подстилке уходят на сотни метров и вылазят, — наступает дефицит людей.

У нас есть ежедневная сводка, сколько людей задействовано. В пике было больше 2000 человек: у КГСАУ — 1056, в авиабазе — 407. Всего — около 2300. Людей не хватает. Здесь подключаются добровольные пожарные дружины, добровольцы — их сложно учитывать. Их много, понабежали по лесу — как их посчитать? Когда появляется новая термоточка, начинается сбой. РДС принимает решение: на этот пожар надо 15 человек, отправляет ближайшую станцию, а люди уже на пожарах. Наступает дефицит. Нужно создавать дополнительные межмуниципальные бригады, которые не будут задействованы в пожарах. Например, пять бригад на дежурстве, которые выезжают, а освободившихся людей ротационно возвращают. Этот вариант рассматривается.

— Вы докладывали губернатору, по-моему, в мае, что возникла ситуация: не хватает 15 бульдозеров. Хотелось бы спросить про это подробнее. Почему так получилось? Кто несет за это ответственность?

— По количеству пожаров, по площади и по действующей кромке определяется количество людей, необходимое для тушения в сутки, и количество землеройной техники для тушения в сутки. Может случиться так, что количество резервов людей уже давно исчерпано, и техники своей местной, которая у нас есть в распоряжении на пожарах, тоже не хватает.

В пике пожаров не хватало людей, мы занимались межрегиональным маневрированием, просили помощи у других субъектов — они прибывали, но невозможно же прибыть за несколько часов: это сутки-двое, пока рейс прибудет, пока мы их доставим до пожара. То же самое с техникой. Сейчас у нас по сводному плану тушения лесных пожаров 421 единица техники, в том числе бульдозеры.

У КГСАУ на вооружении 23 собственных бульдозера. Все бульдозеры были готовы к пожароопасному сезону, но в первые недели, когда вышли бороться со стихией, они начали ломаться, потому что некоторой технике по 20–25 лет. Нужно было доставлять их с пожаров, ремонтировать, возвращать в строй, и возникал дефицит техники.

По Лесному кодексу мы обязаны использовать технику арендаторов и предприятий, которые на территории Гослесфонда осуществляют любую деятельность, вне зависимости от того, чем они занимаются — лес заготавливают, пилят или что-то добывают. Мы этой возможностью воспользовались. К сожалению, в Забайкальском крае не сложилась практика массового привлечения техники недропользователей.

В этом году привлекли около 200 единиц — это абсолютный рекорд по стране. Ни у кого такого опыта нет. Когда я говорил, что нам не хватало 15 бульдозеров, это означало: в онлайн-режиме нам реально было нужно 15 бульдозеров, чтобы остановить распространение огня по кромкам, распахать минерализованные полосы. И мы эти 15 бульдозеров искали.

Первая задача — отремонтировать свою технику и вернуть в строй. Вторая задача — найти недропользователей поблизости, найти трал, доставить технику. Еще и договориться, уговорить, потому что большая часть, к сожалению, с первых дней нам просто отказывала. Говорили: «Ребята, нет, у нас свои производственные планы, нужно добывать: у нас зарплата, налоги, кредиты». Понять можно, да. Но у нас ЧС федерального уровня в лесах. Приоритеты нужно расставлять. Мы прибегли к первому инструменту — через КЧС выставляли требования. Неисполнение решения КЧС — это штраф для юрлиц 200 тысяч рублей. Мы реально штрафовали. Кто даже на это не реагировал, мы пытались приостановить лицензии. И это сразу работало.

— Был ли момент, что добровольных пожарных из дружин (ДПД) перевели на 0,25 ставки, и из-за этого они начали сокращаться?

— Нет. Тут много домыслов, даже высказываний разных лиц, которые вроде бы имеют отношение к тушению пожаров. Как на самом деле? В Забайкальском крае порядка 170 добровольных пожарных команд. Организация этих команд — зона ответственности глав муниципалитетов.

Они обязаны в целях защиты населенных пунктов от возгораний создавать и содержать добровольные пожарные дружины. Они должны быть в каждом населенном пункте. Это было всегда, в советское время и сейчас. Но много лет подряд, сколько я работаю в органах власти Забайкальского края, на всех совещаниях по подготовке к пожароопасному сезону от многих глав звучат просьбы: «Дайте денег на то, чтобы этим людям платить, потому что они работают бесплатно. А бывает, уходят не на один, а на три-четыре дня тушить, отбивать поселок, потому что глава попросил». Плюс их нужно снабжать средствами индивидуальной защиты, а у глав на это денег нет.

ДПД из года в год были фактически голыми. Снабжали как могли, но не полностью. Мы при подготовке к 2024 году проанализировали ситуацию и решили: за счет региональных средств дополнительно к 1056 людям мы можем добавить добровольные пожарные дружины. Не на постоянной основе, но этим людям мы будем платить, хоть 0,25 ставки, но будет за что работать. И мы их сможем оснастить — закупить РВО (рукавное водоснабжение от водоема), СИЗы (средства индивидуальной защиты) за счет краевых средств. Было принято решение увеличить штатное расписание. Мы набрали еще около 226 добровольцев по совместительству в КГСАУ. Эти люди реально работали на пожарах. И часть из них даже не уволилась, а пришла в штат, на постоянную работу.

Высказывания о том, что люди начали разбегаться из-за 0,25 ставки, абсолютно неверные, потому что дэпэдэшникам вообще никогда не платили. А сейчас мы дали возможность хоть как-то зарабатывать и оснастили их.

Практика хорошая. Мы не потратили ни копейки федеральных денег — только региональные, с разрешения губернатора. Мы будем продолжать: добровольные пожарные дружины нужно усиливать и оснащать, чтобы они участвовали. В этом году всё сработало.

— Зарплаты пожарным начисляются в периоды активного горения. Есть мнение, что из-за этого им невыгодно тушить пожар в первые сутки. Чем дольше горит — тем больше получают. Это нормальная система мотивации? Можно ли что-то изменить?

— Все высказывания, что пожарные получают много за то, что горим, и чем дольше — тем лучше, это чушь. В положении написано: в первые сутки тушения лесные пожарные получают 600% заработной платы, во вторые — 400%, в третьи — 300%, а дальше — обычную зарплату, как всегда. Она не меняется — горит лес или нет. То есть интереса сидеть в лесу у них нет. Есть интерес потушить в первые сутки. Если не вышло — во вторые. Если нет — максимум в третьи. Представьте: либо месяц живешь в палатке, питаешься тушенкой и сайрой, умываешься под деревом и получаешь обычную зарплату, либо дома, с нормальными условиями, и получаешь ту же зарплату. Кто выберет лес? Это первое.

Второе. Спросите пожарного, который боролся с верховым пожаром, руками окапывался, чтобы не сгореть. У нас были случаи, когда пожарные попадали в кольцо и вручную вокруг вездехода копали траншею в дыму, чтобы выжить. В таких условиях работают люди. Кто захочет за обычную зарплату быть там, а не дома? Это бред. Хотите — посмотрим положение об оплате труда.

— В условиях ЧС и высокой ветровой нагрузки при высоком классе опасности профотжиги и встречные палы вообще допустимы? Есть ли нормативы?

— Это особая тема, со встречными отжигами. Почему? Потому что вокруг поселений в Читинском районе, где были пожары, большая часть тушилась встречными палами. Авиация работает только в пятикилометровой зоне, всё остальное тушили руками, проводили встречные палы. И немало дыма, немало возгораний, которые мы видели, — это было в том числе от встречных палов.

Решение по профотжигам принимает руководитель тушения пожара (РТП). Только он несет административную и уголовную ответственность. Он отвечает за людей и за последствия — потушил или нет.

Способы тушения полностью в его зоне ответственности. Встречные палы в Забайкальском крае, в том числе в Читинском районе, проводились и будут проводиться всегда с учетом погодных условий. Если сильный ветер, а он обычно во второй половине дня, палы никто не делает. У нас были фото, видео, сообщения людей в каналах: «Ходят мужики ночами и поджигают лес». Помните? А это наши лесные пожарные с зажигалками.

Там специальное устройство, похожее на большой чайник, в которое заливается смесь солярки и бензина. Пожарный просто ходит, разбрызгивает ее и поджигает. В основном встречные палы проводились ночью или очень рано утром. Рано утром это иногда сложно сделать, потому что давление всё равно падает, влага прибивает огонь, и возгорание затухает, просто не горит. Подстилка из листвы не горит. Поэтому, как правило, это всё делалось ночью.

У нас были случаи, когда встречные палы под внезапным порывом ветра перескакивали через минполосы. То есть сделали специальную минполосу, пустили встречный пал, направление ветра просчитали, на схеме это всё рисуется с учетом СДМ (средств дистанционного мониторинга) и прочего, но налетел ветер и перебросил огонь через минполосу, и всё — пошел пожар дальше. РТП тут же принимал решение перегонять технику и людей, прокладывать еще одну минполосу большим радиусом и снова делать встречный пал.

Те пожары, которые тушились вокруг Читы, в Читинском районе, — это совсем микроскопическая часть всех объемов работы, выполненной лесными пожарными. Весь объем работы не видел никто, кроме самих лесных пожарных, потому что 2,3 миллиона гектаров — это просто громадная площадь. Всё, что сгорело здесь, в Читинском районе, в доступных глазам местах, — это, может быть, пара сотен тысяч гектаров. Больше мы не видели. И в основном по технологии тушения именно там тушили встречным палом.

— Были ли случаи в этом году, когда встречные палы переходили в полноценный пожар?

— Не могу сказать точно, потому что всё происходит на месте мгновенно. Чтобы утверждать, что из-за встречного пала произошел неконтролируемый пожар и что-то сгорело, надо быть на месте. Это должно быть решение руководителя тушения пожаров. Если даже РТП допустил ошибку либо в процессе тушения методом встречного пала возникла неуправляемая ситуация и он с ней справился в дальнейшем, возможно, через 2–3 километра, то вряд ли он об этом скажет. То есть был порыв ветра, пламя перекинуло, мы проложили еще одну минполосу большим радиусом и потушили встречным палом. Я уверен, что таких ситуаций было много. Встречные палы иногда переходили в неконтролируемые, но всё равно они были остановлены тем же методом — встречным палом. Это, к сожалению, такие условия работы, издержки и специфика.

— То есть официально таких случаев не зарегистрировано, но вы считаете, что они были?

— Официально таких случаев нет. Возгорания от встречных палов не зарегистрированы.

— Какова стоимость одного сброса воды с того же Бе-200? Хотя бы примерно.

— Я не смогу ответить на этот вопрос. Это федеральная ЧС, и суда сюда прилетали в рамках решения федеральной комиссии по чрезвычайной ситуации, председателем которой является министр Куренков. Соответственно, средства на это выделялись федеральные.

— В основном авиация набирала воду из Кенона. Есть ли какой-то ущерб озеру? Вообще, отслеживается ли экологический ущерб?

— Интересный вопрос. Надо подумать. Ущерб какой-то ихтиофауне, самому озеру? Никогда не занимались этим, не задавались таким вопросом. Самолет берет воду с поверхности, Бе-200 забирает 18 тонн на борт. Для озера Кенона это, думаю, небольшое количество. Мнение, что Бе-200 вычерпали весь Кенон, это полная ерунда. Есть природные циклы, когда вода уходит и приходит, уровень грунтовых вод понижается, повышается, а поверхность озера тоже меняется. Мы таких расчетов не проводили, но, наверное, можно подумать об этом. Только какой смысл, что мы там выявим, если знаем, что другие факторы также влияют на благополучие Кенона? То же самое касается местных жителей, которые сейчас всё подряд туда кидают. На акциях по очистке что только не вылавливают — вплоть до покрышек и всего прочего.

— Установлена ли уже причина последних двух пожаров в Большой Туре?

— Очаг сам возник на территории военной базы. Это полностью ведомственная земля Министерства обороны. Туда не пускали ни МЧС, ни лесных пожарных, ни полицейских, никто не заходил. Есть версия, что возгорание произошло из-за самовоспламенения каких-то веществ, находящихся на территории, от сильной солнечной нагрузки.

Температура была 40 градусов. Это версия, которую мы рассматривали на штабах ЧС. Официальную версию я не слышал, потому что задача Минобороны — выяснить, что там воспламенилось. Очаг возгорания был именно там, на территории земель военведа. Мы, как лесной блок, в тушении не участвовали вообще.

МЧС сбрасывало туда воду с воздуха, с разрешения, но мы не занимались этим.

— Не рассматривается версия, что кто-то специально поджег?

— Не могу ответить, не знаю. Наверное, этим занимается следствие, хотя основная версия — самовоспламенение.

— Есть ощущение, что масштабы нашего бедствия перед Москвой немножко приуменьшались. Например, когда сгорело СНТ «Локомотив», наше МЧС писало, что это нежилое СНТ, там всего четыре жилых дома и так далее. Также информация о площадях не публиковалась. Или писали, что угрозы нет, хотя жители говорили, что огонь прям на ладони. Что вы об этом думаете?

— Сейчас скрыть или исказить информацию от контролирующих органов, от федерального центра просто невозможно. Сегодня есть спутники, та же система авиационного мониторинга Рослесхоза, которая видит все кромки пожара — вплоть до 5 метров можно точно увидеть распространение пожара. Если наложить кадастровые карты Росреестра, можно понять, где населенный пункт был затронут, а где нет.

СНТ всегда горят, потому что находятся в лесном массиве, в лесной зоне. К сожалению, муниципальные власти, председатели СНТ не всегда обеспечивают должную пожарную безопасность, нет противопожарных разрывов. Это, наверное, и есть романтика этих дач — они находятся в лесу. Интересно приехать в лес, подышать свежим воздухом. Некоторая часть строений вообще незаконна, потому что нет документов. Люди построили, и эта дача перешла по наследству от бабушки или дедушки. А тут пришла стихия с верховым пожаром, и если МЧС не успело вовремя помочь, такие СНТ сгорают.

У нас есть лесовод, заслуженный работник лесной отрасли Забайкальского края Георгий Федорович Климов, который пишет книги про лесное дело региона. Он подготовил справку о горимости лесов в прошлом, и факты подтверждают, что они всегда горели. Масштабы были разные. Разница в том, что, когда не было системы дистанционного мониторинга, невозможно было учитывать площади бедствий. Зона контроля была огромной, возможно, горели сотни тысяч гектаров, миллионы гектаров, а посчитать их было невозможно. Сколько-то сгорело — и всё. Тогда, возможно, была возможность исказить информацию перед Москвой, но сейчас это невозможно.

— Ринат Хисматулин и Николай Захаров — люди, которые отвечали за пожары, и в разгар подготовки они ушли. Что вы думаете об их уходе и не хватало ли их? Что они вообще делали?

— Скажу честно. Я не собираюсь хайповать на этой истории, как это делают некоторые, что люди, отвечающие за пожары, ушли в пожароопасный сезон. Это их решение. У каждого человека есть личная жизнь и личные обстоятельства. Когда человек принимает решение, что важнее — семейные проблемы или рабочие вопросы, это его выбор. Я не вправе судить. Приняли решение — и всё. Я этих людей близко не знал, потому что пришел в лесное дело и ЧС совсем недавно, с сентября 2024 года. Николай Александрович Захаров — военный генерал, у него большой послужной список, он был в реальных боевых действиях. Он принял такое решение, и это его личное мнение. Он принимал участие в подготовке к пожароопасному сезону, насколько мог.

— А насколько он мог?

— Большее время он был на учебе во «Времени героев» и находился в Москве, где шла непрерывная учеба. Он подключался по видеосвязи, давал поручения и консультации, но на земле его не хватало. Но так сложились обстоятельства, ему нужно было пройти это обучение, и он его проходил.

По Ринату Абдулхаковичу Хисматулину у меня нет особого мнения. Он должен был заниматься подготовкой, в том числе курировать подготовку муниципальных образований к пожароопасному сезону. На несколько муниципальных образований огонь пришел с ландшафтных и лесных пожаров. Можно делать выводы, хорошо ли он работал. Эту оценку должны дать специальные комиссии, возможно, будет расследование, и может наступить уголовная или административная ответственность.

— Но всё-таки, по вашему мнению, насколько Николая Захарова и Рината Хисматулина не хватало и хорошо ли они работали в этот непродолжительный период?

— Провоцируете вы меня на какой-то ответ. (Смеется.) Я хочу сказать, что в подготовке к пожароопасному сезону однозначно не хватало профессионального опытного мнения. Человека, который прошел огонь и воду, у которого за спиной несколько пожароопасных сезонов. Он не просто голословно треплет языком и говорит, что знает, а реально знает, как делать, и говорит: «Ребята, смотрите — вот так, потому что было так раньше, вот так требуют правила, вот такие нормы, надо поступать вот так». Такого мнения 100% не хватало.

У нас Шейдер Валерий Владимирович работает первым замом. Он человек опытный с лесным образованием, в Новосибирской области не один год занимался лесным хозяйством, в том числе подготовкой и прохождением пожароопасного периода. Мы опирались в большей степени на его мнение, на поручения губернатора, на мнение и поручения Александра Ивановича Костенко (первый заместитель губернатора Забайкальского края. — Прим. ред.).

Вообще, такого мнения до мозга костей лесного с принятием решений — его не хватало. Захарова Николая Александровича, наверное, сюда и не приклеить, потому что он человек не из лесной отрасли, он не занимался всю жизнь тушением лесных пожаров. То есть оценивать, насколько его опыт здесь пригодился, я тоже не могу, потому что у него нет этого опыта.

— Обсуждался еще момент, что вы уехали в отпуск во время пожаров. Расскажите, пожалуйста, про это. Почему не вернулись?

— У меня был запланированный выезд по семейным обстоятельствам за пределы региона. Он был плановый. Это решение, понятно, принималось с учетом пожароопасной обстановки в Забайкальском крае. Накануне отъезда мы с 1,3 миллиона реально горящих гектаров спустились до 400, а потом до 300 тысяч гектаров. Из этого количества 220 тысяч — это был Хилокский район. Остальные 80 тысяч гектаров были разбросаны, горел Тунгокоченский, немного горели Могочинский, Читинский районы. Пожаром в Атамановке, который стал поводом для всего этого скандала, в том числе на федеральном уровне, по сути, тогда даже и не пахло, его не было. Не было такого, что там горит Атамановка, а Волжин сел и куда-то уехал. Меня уже за несколько дней до пожара в регионе не было. Но я ежедневно принимал участие в режиме ВКС во всех штабах, чтобы следить за оперативной обстановкой и понимать, что происходит.

У меня было семейное событие 21 июня. Атамановка разгорелась 22-го, и начали поступать все эти обращения. Тогда я принял решение вернуться. Так как у меня был отпуск, я должен был вернуться в регион 30-го, я взял недельку с небольшим выходных дней, но вернулся 24-го. То есть я прервал свой отпуск. Это было поручение губернатора, и понятно, мое личное мнение, что нужно было выезжать.

Часть дел семейных я не доделал, но принял решение, что для меня приоритетнее эта история, для всех она приоритетнее. Я приехал в Забайкальский край, 25-го утром вышел на работу и занялся уже пожаром. На тот момент горел Читинский район, Хилокский, и мы занимались полной ликвидацией пожара в Хилокском районе.

— Вы говорили в самом начале, что уже начали работу с губернатором в этом плане. И всё же, что бы вы хотели изменить при подготовке к пожароопасному сезону в следующем году, чтобы избежать повторения проблем?

— Надо заниматься профилактикой очень серьезно, работать с местным населением, нужно выяснить причину, почему всё-таки такая реакция у них на эти все поджоги, ведь 90% пожаров — это дело рук человека, конкретных людей, которые выходили в поля или леса и по каким-то причинам производили этот огонь, который потом превращался в стихию.

Нужно понять, чего людям не хватает. Дров не хватает в доступности? Мы объясняли причину, почему так происходит. Многие десятилетия вокруг населенных пунктов всю древесину, которая спелая, перестойная и подлежит уже вырубке на дрова, ее уже всю вывезли. Сейчас бытует мнение среди населения, что мы не хотим ездить за 100 километров за дровами: «У меня же за городом стоит лес». Но этот лес по лесному кодексу мы не можем отдавать под вырубку, потому что он не дозрел еще, там молодняки стоят, вырубить нельзя на дрова. Это нарушение лесного законодательства, уголовная ответственность. Может быть, это служит причиной. Есть мнение у контрольно-надзорных органов, что те, кто занимается заготовкой древесины, а у нас, к сожалению, есть элементы серого рынка по дровам, когда под лесобилеты бабушек и дедушек заготавливаются дрова, в том числе на серый рынок. Может быть, это дело рук этих людей? Будем смотреть с точки зрения регулирования норм законодательства, что можно сделать, как сделать так, чтобы дрова были доступными.

Второе, нужно усиливать блок профилактики, доводить до людей, что происходит в итоге. Мы хотим привести цифры в аналитику, показать потери: 2,8 миллиона гектаров — это огромная площадь. Сколько это дров, сколько это леса делового сгорело, сколько можно было бы построить домов, сколько можно было бы отопить домов и квартир этим лесом — это же колоссальные ущербы.

Потом необходимо работать с теми, кого поймали. У нас есть 21 виновник, нужно добиваться реального наказания, вплоть до уголовного преследования, штрафов. Мы посчитали ущерб — он составляет колоссальные 3 миллиарда. Будем добиваться через прокуратуру, чтобы ущерб был возмещен. Понятно, что людям, скорее всего, не из чего оплачивать, но тогда должны заводиться уголовные дела — пусть либо отрабатывают, либо идут в тюрьму, потому что ущерб они нанесли всему Забайкальскому краю.

В части реагирования на тушение нужно менять систему. Надо создавать мобильные группы, которые будут в постоянной боеготовности и не будут задействованы в пожарах всегда. То есть люди уехали, приклеились на 2–3 недели, и их невозможно оттуда вытащить. Должна быть ротация, мобильное межрайонное маневрирование должно быть всегда.

Нам необходимо наладить связь. Есть труднодоступные места, где рации не работают, работает только спутниковая связь. И вот такие чисто технические организационные моменты — садятся батареи, нет возможности зарядить в лесу постоянно. Нам нужно разрабатывать системы вплоть до зарядки солнечных батарей, чтобы лесники были всегда на связи. Потому что отсутствие связи — это колоссальная и фатальная организационная ошибка. Без связи потушить пожар невозможно. Мы не понимаем, как он распространяется, как координировать людей на местах.

Нам нужно усиливать технический блок, закупать бульдозеры, землеройную технику, регулировать нормативную базу, вплоть до федерального уровня, чтобы оперативно и быстро привлекать технику арендаторов, чтобы не было бюрократической войны, писем с угрозами приостановки лицензий. Всё это — дни, а то и недели, а пожары действуют.

Нормативное регулирование, организационные вопросы, техническое оснащение — всё это предстоит делать. Ну и работа с населением.

— Как вы считаете, кто должен брать на себя ответственность за волонтеров? Должно ли это быть Минприроды?

— Вопрос сложный, потому что они же по юридической линии в подчинение к нам не входят.

— Но их же нужно как-то организовать.

— Абсолютно. Чтобы вы понимали, лесопожарное формирование — это где-то около военизированной структуры. То есть, если там не будет четких команд, постановки задач и исполнения, мы никогда этот огонь не потушим. Возможно, в какой-то части эта расхлябанность сейчас присутствует, эту строевую историю нужно выстраивать.

А добровольцы — это люди со стороны: захотел — буду тушить, не захотел — не буду тушить, захотел — на кромке постоял, захотел — не постоял. В этом году в силу того, что много лесов горело вокруг населенных пунктов, возникло много добровольцев. Сложилось ощущение, что власть не справляется, и добровольцы выходили и дотушивали.

Как управлять этой историей с точки зрения подходов лесопожарных формирований — непонятно, наверное, невозможно. Но то, что нужно создать прямое направление для координации деятельности волонтеров, для постановки правильных задач — 100% это будет, и мы эту задачу для себя ставим. Но вопрос ответственности за жизнь и здоровье людей — это уже на деле.

— Вы министр относительно недавно. Скажите, не жалеете ли вы, что согласились на эту должность?

— Скажу честно: в первые недели три, когда я попал в Минприроды, завершался пожароопасный сезон 2024 года. Было немало пожаров, и для меня это был просто ад. Я в буквальном смысле искал выход. Это было сложно в плане организации, ответственности, нагрузки сумасшедшей. Если кто-то думает, что мы тут сидим, чиллим — это серьезное заблуждение. Иногда принятие решений в 2–3 часа ночи — это нормально. Где-то нахождение на пожаре или в кабинете, на совещаниях онлайн, поиск решений. Мы очень много времени провели в региональной диспетчерской службе, у губернатора Забайкальского края прямо в кабинете, Александр Михайлович координировал сам по мере возможности своего графика. И мы ночами, в час-два ночи сидели, разбирали пожары, поднимали людей на кромки, звонили по спутникам, докладывали обстановку, что происходит, сделали ли опашку, пустили ли встречный пал, потушили ли пожар, что у них там сломалось, организовывали доставку запчастей, поднимали вертолеты. Мы делали всё.

Это всё происходило вначале. Первое — нужно физически перестроиться полностью, у тебя сбиваются все ритмы жизни, забываешь про сон, тренировки, личные дела. Мы забыли обо всем, занимались только Минприроды. Ну и потом ответственность большая, полномочий много, у нас контрольно-надзорные органы, прокуратура, ваши коллеги — они всё время здесь и каждый шаг под пристальным вниманием.

Недавно приехала Генпрокуратура, постоянно Рослесхоз здесь, отслеживает, куда направлены деньги. Мнение, что деньги растащили по карманам, — чушь абсолютная. По итогам 2024 года у нас было две проверки Рослесхоза: приезжали команды по 10−20 человек, жили здесь 2−3 недели и проверяли всё, начиная с первичной документации. Берут план тушения пожара, схему в момент возникновения, в момент, когда этот пожар был потушен, сколько туда людей было применено, на какое количество, все подтверждающие документы, путевые листы, договоры с людьми, какое количество питания людям было выделено, прямо калораж рассчитывали.

Кроме того, сейчас по решению Совета Федерации приедет сюда в августе федеральная контрольно-счетная палата, будет проверять полностью все деньги 2024 года, 2025 год, всё, что мы сейчас из резервного фонда просим, однозначно будет минимум два раза проверяться Рослесхозом и прокуратурой, скорее всего, краевой, генеральной и природоохранной.

— У вас относительно этих проверок нет никаких опасений?

— О проверке 2024 года хочу сказать. С учетом того, что там сгорело 1,8 миллиона гектаров, было потрачено на это чуть больше 2 миллиардов рублей, и не нашли ни одного финансового нарушения. В процессе проверки были выявлены документарные нарушения: либо неправильно оформлен документ, какой-то путевой лист заполнен неверно, в договоре формулировки не те. Это всё исправлялось в процессе, и в итоге к нам никаких претензий не было. О результатах проверки докладывал Козлов (министр природных ресурсов и экологии Российской Федерации Александр Козлов. — Прим. ред.), в том числе Патрушеву (помощник президента Николай Патрушев. — Прим. ред.). Результаты проверки отправлялись в Генпрокуратуру, по итогам прошлого года претензий к нам нет.

Что еще важно отметить: документооборот, вся первичная документация 2025 года велась в ручном режиме, на бумаге. Представьте, какой это объем. На 2 миллиона гектаров какие-то справки, документы, договоры, счета, акты — просто нереальное количество. Мы начали в 2024 году внедрять электронный документооборот. Специально во всех трех подведомственных организациях ввели заместителей по цифровизации, которые занимаются внедрением электронных документов в ГИСЛК.

И вся первичная документация, которая у нас есть, начиная от актов тушения пожаров, заканчивая последним чеком, теперь вся в электронном виде. Это дает нам возможность управлять, смотреть, анализировать, сколько чего, в реальном времени предоставлять справки. Мы тоже двигаемся потихоньку.

— Удовлетворены ли вы своей текущей работой и как бы себя оценили по шкале от нуля до десяти, например?

— Ну, слушайте, конечно, очень сильно беспокоит площадь, но когда площадь пожара и вообще обстановка, которая сложилась в регионе в этом году, такова, что не понимаешь, с чем сравнивать… То есть, допустим, руководитель с опытом 20−30 лет смог бы организовать эту работу? Получилось бы у него в действующих условиях организовать ее или нет? Я не понимаю, потому что просто не с чем сравнивать. Оценить, насколько эффективна работа с учетом действующих условий, тоже сложно. Но в любом случае оценка будет дана этим действиям.

У нас было несколько совещаний, в том числе федеральных, на которых нам уже заявлено, что Забайкальский край будет проверяться, в том числе по организации работы по пожаротушению, не только по средствам, которые были направлены, но и по тому, как мы организовывали работу. Но у нас есть правила тушения, есть регламенты, и с этой точки зрения мы полностью в рамках норм.

Мы всё соблюдали, всё делали в срок, проводили все КЧС, чтобы принимать необходимые решения. Будем расти, будем учиться.

— И всё-таки подытожим. Почему Забайкалье горит настолько масштабно именно сейчас? Да, климат стал чуть более экстремальным, но вы сами отметили, что у нас десятилетиями такая ситуация, сухо и ветрено. Но ведь регион раньше не горел так. Почему таких катастрофических цифр не было раньше и почему именно в этом году они такие?

— Я думаю, совокупность факторов привела к таким цифрам. Безусловно, в первую очередь — это климат. Как бы ни смотреть на ситуацию, это решающий фактор, потому что при наличии хотя бы малейшей влажности ничего не будет гореть. Даже если поджигать намеренно, залить всё зажигательной смесью, оно просто не будет гореть. Либо если пустить пал по траве, она потлеет и успокоится, а вот когда всё вокруг сухое, как порох, и дует ветер… Представляете, какая разница? Попробуйте зажечь сухое полено, которое только что спилено, разжечь его, у вас не получится, а ему нужно будет высохнуть сначала. А если в ветреную погоду поджечь сухое дерево — оно будет гореть. Разница есть. Эти условия, созданные природой, в первую очередь способствуют таким цифрам.

Второе — это безответственность местного населения, которое просто не понимает, что любое неосторожное действие может привести к катастрофе. Просто безответственность. Если бы каждый понимал, что нельзя бросать бычок в траву, поджигать, выжигать поле бесконтрольно, пилить болгаркой на сухой траве — этого бы не было. 15 случаев могли превратиться в миллион гектаров пожаров с учетом погодных условий.

— Забайкальцы, в принципе, довольно безответственные, но по этой логике как будто бы раньше они были ответственнее? Всё-таки не было же таких огромных площадей.

— Это задача, которую нужно изучить. Возможно, с точки зрения климата. Какая погода была раньше? Были ли такие сильные ветра и такая жара под 40 градусов в мае и июне, которая выжигала всё и способствовала распространению огня? Это первое. Второе — были ли такие осадки? Третье, наверное, стоит посмотреть на готовность сил и ресурсов, насколько они были готовы к этим условиям.

Может быть, есть какой-то порог, через который мы сейчас перешли, и всё, что мы делаем — тысячи человек, 400 единиц техники — просто не способны справиться с этим. До какого-то момента, возможно, всё работало. В 2018, 2019, 2020 годах горели фермы, КФХ в полях, были ландшафтные пожары. Наверное, их удавалось как-то локализовывать, система, возможно, была другой. Может быть, система реагирования работает до определенного момента и справляется, а потом, когда нагрузка растет, она просто не справляется.

Людей не хватает, техники не хватает, пожары распространяются — это беда. Возможно, нужно наращивать силы, менять структуру реагирования на пожары, включая более активное участие местных властей, формировать добровольные дружины, которые будут справляться с ландшафтными пожарами. Мы будем анализировать ситуацию, принимать решения и смотреть, как будет развиваться ситуация в 2026 году. Но готовимся уже сейчас.

— Вы сказали, что вначале, когда вы только пришли в министерство, был ад. А сейчас для вас не ад?

— Имея опыт работы, понимаешь, как принимаются решения, как организовывать мероприятия. Там было больше незнания, чем знаний. Я учился по бразильской системе — вошел в отрасль и просто разобрался в ней. Я это сделал отчасти. Не знаю, плохо это или хорошо, не мне судить. Может, кто-то с опытом справился бы лучше. Но я уверен, что мало кто согласился бы сюда зайти и заниматься этим в Минприроды сейчас. Начать нужно с этого. Сейчас я понимаю, как работает система изнутри, и когда случается экстренная ситуация, решение нужно принимать быстро. Ты точно знаешь, как действовать, как себя направлять. На тот момент это всё только приходило, и первые 2−3 недели были очень сложными.

Нужно понимать, что это наша общая ответственность. Один Осипов и Волжин не справятся. Если будут люди, которые поджигать будут, мы не справимся.