Согретые божьей искрой в Борзинской художке

За два месяца умер второй педагог Борзинской художественной школы. В декабре не стало Анатолия Григорьевича Киреева, основавшего в Борзе художественную школу, в феврале из жизни ушел его ученик и продолжатель его дела Евгений Александрович Шульц.

Мне 12, за окном 1998 год. Я шуршу листьями по улице Пушкина в Борзе — это красивая и старая улица, по которой, говорят, гулял сам Жуков, до того как стал маршалом Победы. Мне гулять некогда — я тороплюсь, потому что иду пешком, чтобы сэкономить на автобусе. После августа 98-го надо экономить на всём. Время очень непростое, но очень интересное. Старый деревянный дом на Пушкина выглядит как музей, но на самом деле больше чем музей — экспонаты там не покрываются пылью, а создаются десятками детских рук. Если вдуматься, то сотня маленьких гениев-творцов такой хаос там создавала: рисовала гуашью, часто на соседях, лепила из черной глины, резала линолеум и дерево, а иногда и собственные пальцы.

Над этим всем этим царствовали Киреев и Шульц. Не просто учителя — сенсеи, полубоги. Потому что от школьных педагогов отличаются примерно всем. Они травят байки во время уроков, попутно рассказывая историю искусств. Дают прозвища. Сыпят прибаутками, в том числе про скорость, которая нужна при ловле блох и ещё в одном случае. Помнят всех учеников и забавные случаи про них.

Да и вообще учителя наши не только руководят, а создают что-то потрясающие. Творят. Могут сделать из обычного топора секиру и заточить ее так, что её потом можно заточить карандаш. Вырезать из ничем не примечательной чурки ковш с лебединой головой на ручке. Сесть за мольберт и двумя-тремя мазками исправить, казалось бы, испорченную картину. Сваять из глины балерину, а потом отлить ее в гипсе. Это казалось волшебством. Тогда.

Но настоящее волшебство открылось только сейчас. Два безумно талантливых мужика творили нечто невообразимое на окраине дрейфующей страны. Занятия в художке идут в две смены шесть дней в неделю, и, если бы в воскресенье открывались двери, то нашлись бы желающие ходить внеурочно. Летом ученики идут не только на пленэр, но и на отработку — перестилать крыльцо, оказывается, тоже интересно. Рисовать идут не только девочки-паиньки, но и хулиганы городского масштаба, чудным образом про свои хулиганства на уроках забывающие.

Масштаб личностей моих педагогов тут совершенно понятен. Они делали ту работу, плоды которой были под большим вопросом. И работали они настолько хорошо, что в скромное деревянное здание по несколько раз в год приходят награды видных российских и европейских конкурсов детского рисунка. Иначе работать и нельзя, с заложенной в душу божьей искрой, с любовью к детям и умением пробудить в них интерес. Наверное, у моих педагогов было бы большое будущее где-нибудь ближе к центру, к деньгам, к чинам. Но что было бы тогда у нас, у борзинских мальчиков и девочек? У детей, на судьбу которых пришлось и крушение империи, и черный август, и еще куча всего черного. Но у нас были черные от карандаша пальцы, поющая вода, жирные мазки гуаши, вьющиеся из-под резцов стружки и ощущение сопричастности.

Художников из нас повзрослевших получилось немного. Педагогов еще меньше. Но все мы получили свет и тепло той божьей искры. Мне сейчас очень стыдно — не нашлось у меня минутки, чтобы лично сказать за это спасибо.