Александр Карелин рассказал о жизни

Сенатор РФ, олимпийский чемпион по греко-римской борьбе Александр Карелин — человек-легенда, который известен в России каждому. Редактор «Чита.Ру» Андрей Козлов побеседовал с ним о Госдуме, партии власти, воспитании, мечтах и о том, что жить надо здесь и сейчас. Ниже приводится отредактированная расшифровка «Редколлегии» от 12 декабря. — Вы себя в еде ограничиваете? — Иногда. — А пока в профессиональном спорте были? — Я никогда не гонял [вес]. У меня всегда запас был. Сначала категория была без потолка, свыше 100, и всё. Потом сделали до 125, но у меня вес ненамного был больше. — А сейчас взвешиваетесь, контролируете вес? — Каждый день. — Сколько сейчас? — 130. — Это нормальный вес? — Ну да. — Сколько на неделе тренировок? — Каждый день зарядка. А тренировки, если выпадают, 2−3 раза в неделю. — Не останавливаетесь? — Конечно. — И так всегда будете заниматься? — Доктор, которая меня зашивала последний раз, сказала: «Как себя придумал, так и живи, а то быстро остынешь». — Старости не боитесь? — А смысл? Это же привилегия. Жизнь каждому, старость немногим. Мне кажется, это, наоборот, очень интересно. — Размышляете об этом? — Некогда. — У многих не остается на спорт времени, говорят, что работы слишком много. — Найдите. «Время — не оправдание» — написано на двери одного из клубов где-то в североамериканских Соединенных Штатах. — Вас всегда воспринимали и воспринимают символом силы. А бывают такие моменты, когда вы себя слабым чувствуете? — Конечно, бывает. Но, слава богу, не часто. — Это какие-то тяжелые для вас моменты? — Да. — Не тяжело всё время быть вот этим символом силы? — Быть символом — это же не галстук. Это галстук надо повязывать. А ты или сильный, или производишь впечатление, выбирай для себя. Прилагаешь усилия к тому, чтобы быть сильным — одна история. Предполагаешь идти на поводу у обстоятельств — они делают тебя слабее сразу. Я, когда был участником сборной, не предполагал стать депутатом Государственной думы, а тем более сенатором Российской Федерации. Я к этому не сильно готовился, но соблюдение дисциплины, простое исполнимое требование под названием «распорядок дня», расписание в нашем с вами случае, позволяет больше успеть. — У вас в какую часть дня вписана тренировка — утром, вечером? — Зарядка всегда утром. Если день вольготный, например, выходной, то она продолжительная. Вечером сложно, потому что всё равно для зарядки нужны правильные эмоции. — Даже для зарядки? — Да, а для тренировки особенно нужны эмоции. Зарядка заслоняет: ты немножко тельце встряхнул, как говорил академик Павлов, мышечная радость тела. И после этого всё остальное не так тебе душу царапает, мозг выворачивает, всё намного проще. Но если находишь возможность вечером еще это сделать, а еще если можешь заменить одно другим, например, возлияние гантелями, это же здорово. — А вы выпиваете? — А почему нет? Вопрос допустимости и здравомыслия в смысле чувства меры. Как у Высоцкого, «меры в женщинах и в пиве он не знал и не хотел». — И вы всегда знали это чувство меры? — Я же новосибирец. У меня четкая русская педагогика в семье. Папа шофер, мама — советская служащая. — А сигареты никогда не оказывались рядом? — У меня папа, Александр Иванович, курил, потом бросил и сейчас не курит уже, ему 89 исполнилось. И он как-то меня отвратил своим примером. Я дым не очень хорошо переносил. Мне повезло, этого соблазна у меня точно не было. — Даже не пробовали никогда? — Нет. Мне хватало, как пишут в медицинских справочниках, пассивного курения. — Почему вы пошли в спорт? — Потому что было сказано, что «не знаю, не хочу и не буду» не считается. Должен знать, хотеть и делать. — Думаете, так правильно? — Конечно. — Это единственно правильный метод воспитания? — Это самое лучшее вложение в свою защищенную взрослость. И это единственное правильное вложение в перспективную жизнь твоих детей. Когда сразу предложена занятость, а не праздность, чреватая развратом. Сложный выбор, куча избыточного времени, неимоверное засилье физиологических проявлений, когда с организмом справиться не может человечек. — Думаете, спорт — это обязательная составляющая нормального воспитания? — Конечно. — Вообще в 100%? — Конечно, в 200%. Когда мне очень часто взрослые говорят: «А как бы мне отвратить своего ребенка от компьютера и приобщить его к чему-то, что сделает его сильнее?», я говорю: «Разграничивайте». Не надо исключать одно ради другого или противопоставлять. Два часа на это, два часа на это. А как аргументировать? Очень просто. Если ты силен физически, если у тебя штатив выдерживает, то ты без угрозы сколиоза перед компьютером дольше просидишь. Всё же просто. — А если в детстве не было этих же самых занятий физической культурой, спортом, нормально входить в это позже? — В любом возрасте есть удивительные примеры тех, кто сохранил для себя способность удивляться тому, что с тобой происходит. И эти люди иногда в очень почтенном возрасте такие результаты показывают, демонстрируют такую динамику удивительную, а самое главное — стабильность, то есть они уже с высоты пережитого могут по-другому анализировать те благоприобретения, которые с ними происходят. Он становится сильнее, он становится увереннее в своих кондициях, его ровесники начинают ходить с палочкой, а он, наоборот, ходит с высоко поднятым подбородком и красивой прямой спиной. Это же другая история, и ко всему к этому несложные движения. Лучше быть сильным. В быту применимо: мебель можешь подвинуть, картошку перенести, на женщину впечатление произвести, на руках-то ее пронести, руку подать, быть полезным где-нибудь. Лучше быть уверенными в своих кондициях, а это очень легко достижимо. — А как вы едите в течение дня? У вас просто стабильные три приема пищи или можете где-то перекусить? — Нет, я не настолько ранжирован. Я же боролся в тяжелом весе. У тяжеловеса любимый прием, знаете, какой? Прием пищи. А я не только есть, но и готовить люблю. Кто-то говорит, что я умею, но я отношу это к такой вероломной лести. Но то, что я знаю основные правила кулинарии, это точно. Могу картошку почистить без изъяна, глазки вырезать, морковку почистить, сделать заготовку для супа. С мясом могу разобраться, с рыбой. — Плов делаете? — Ну плов не самый лучший пример здесь, несмотря на то, что мы в азиатской России. Плов — это такое неэлегантное проявление массового насыщения. Я же считаю, что лучше приготовить мясо красиво, отдельно приготовить гарнир. — Современные люди часто живут в категориях десятилетий. Вот сорок лет прошло, что-то должно поменяться в жизни, в 50 лет еще что-то поменяться. Как вы эти переходы временные воспринимали? — Мне кажется, это сложно, привязываться к датам. Бог дал, живи каждый день. Если ты жаден по-настоящему к жизни, то у тебя всё получится. Если ты не безрассудный разгильдяй, у тебя получится еще больше. Но нужно ставить задачки каждый день десятилетиями. Можно многое пропустить, мне кажется. Жить надо сейчас, и это касается всего. Я не сторонник вот этого ранжирования по проявлениям: сейчас мы для себя живем, завтра для карьеры, послезавтра для продолжения рода, послепослезавтра… Послепосле может, во-первых, не наступить, а во-вторых, потом уже организм будет другим. — А вы себе позволяете дни праздности? — Конечно. — То есть просто ничего не делаете? — Ну ничего не делать — это часа четыре провести в зале спортивном. — То есть спорт — это отдых для вас, по большому счету? — Спорт, чтение, общение, именно в такой последовательности. — Для вас это праздность? — Да. Ты же ничего не делаешь, ты никого не воспитываешь, мебель не двигаешь. — А должна быть мечта? — Всегда. — У вас всегда была мечта? — Конечно. — И сейчас есть? — Да. — Исполняются ваши мечты? — Ну, по крайней мере, полагаю, что я к этому прилагаю усилия. — И, соответственно, не рассказываете про свои мечты? — Иногда можно же спугнуть, я же человек суеверный, несмотря на то, что я православный христианин. Если говорить в общем, то это благоденствие. Если говорить чуть-чуть детальнее, то это намного проще. Мне надо, чтобы на наших бескрайних, удивительных территориях, в которых определена Россия, молодое, более чем 30-летнее государство обладало таким же потенциалом, богатством, которое можно обратить и внутрь государства, и на благо каждого из русских подданных, а потом всё остальное. Я поэтому так долго и служу в парламенте. Именно поэтому я не только участвовал в инициации, создании и оформлении «Единой России», но и сейчас продолжаю оставаться ее убежденным строителем, потому что считаю, что как инструмент «Единая Россия» делает жизнь более организованной, управление — более стройным, взаимосвязь — более четкой, я бы даже сказал, надежной. Вы же понимаете, что жизнь на виду предполагает какие-то особенности. Если ты считаешь, что ты, выйдя на свет, не рискуешь обжечься, ты всегда должен это предполагать. — Вас никогда не тяготила эта публичность? — Я к этому никогда не стремился, и когда был в команде, и позже, когда оказался соискателем, а позже и организатором. Выборы — это экзамен каждый раз: каждый раз ты подтверждаешься, притом, потому что экзаменаторы не те, кто тебя наделил возможностями, а зачастую те, кто не предполагал или противился этому. И от этого каждая сессия носит характер предполагаемого рукоприкладства. Иногда же всё это переходит в категорию «сам дурак». Поэтому я считаю, что манера изложения, то, что мы привнесли в парламент, то, что с нашим появлением в российской Государственном думе перестали плескать воду во время дискуссии, таскать женщин за волосы и всё остальное, и этика парламентской деятельности обрела очень четкое выражение: избранники великого народа, депутаты великого государства не могут позволять себе неразборчивые телодвижения или, например, безответственные реляции, не подтвержденные ничем. — Вы не встречаете эти беспочвенные реляции у своих коллег? — Бывает. Мы же еще, кроме всего прочего, не просто организация, которой 1 декабря исполнилась 24 года. Мы остаемся единственной в истории, которая не отказалась от предыдущих доктрин, единственной в истории, которая не появилась методом отпочкования, раскола, и единственной в истории, которая на себя применяет опережающие требования — от предварительного голосования до многого другого. И здесь очень много общего как раз с состязательностью, из которой я попал — из борьбы той в борьбу межпартийную. Всё очень сочетаемо: не только выбор стиля, но и самое главное— манера достижения победы. — Вам конкуренции хватает в политическом поле? — У нас огромная конкуренция, но самое главное из определяющих требований — это ожидание не от реляций, а от того, что мы делали и продолжаем делать до сих пор. При этом наша основная конкуренция в том, что мы не можем позволить себе как структура и партия, на которую опирается президент нашего государства Владимир Владимирович Путин, поставить свои интересы хотя бы вровень с интересами государства. И любые конъюнктурные вопросы каждого избирательного периода всё-таки продиктованы сначала ожиданием большинства народонаселения, большинства наших сограждан, потом возможностями и стратегией государства, и потом, через два пункта, только интересами и возможностями «Единой России». — И вы чувствуете, что партия сейчас сильнее, чем 10 лет назад, например? — Конечно. — За счет чего? — Ну, во-первых, мы сдали экзамены под названием «бюджетная роспись». На протяжении четверти века мы ответственно, деятельно защищали каждую из позиций, ни разу не приняли на себя «звенящих» законов, которые потом не имели ничего, кроме как попадания в список, отменяемых за неактуальностью своей. И это в первую очередь бюджет. Каждый раз. Сейчас наш бюджет позволяет нам, живя в воюющем государстве, сохранять все обязательства. Но есть еще одно обстоятельство, о котором я должен сказать. Мы не так давно после всенародного обсуждения внесли изменения в Конституцию. Та Конституция 92-го, она новая, она антисоветская, надо это признавать, но самое для меня большое было в ней определение, самое характеризующее в том, что это всё-таки Конституция, написанная и принятая для себя как основной закон растерянным обществом. Растерянность, деморализованность от утраты советской государственности. И то, что мы сейчас изменили немного пунктов там на самом деле, сохранив основную канву, не изменив в том числе и общественное значение государства, я имею в виду и наши все обязательства, пенсионную систему и многое-многое другое. Тем не менее мы сказали о том, что история незыблема, и мы говорим об этом на правах народа-победителя. Мы говорим о том, что ценности, которые традиционны, не могут редактироваться ни при каких самых смелых ожиданиях тех, кто пытается деформировать общественное мнение, и что наш закон доминирует над законами, которые за пределами государства. Почему? Потому что мы русские, вот и всё. И каждый раз в этом во всем я понимаю, что важно не количество инициатив, не количество поправок, не количество экспертных столов или заседаний комитетов, а всё-таки исполнимость, защищенность тех самых финансовых обязательств, ну и территориальная целостность. — Вам хватило изменений в Конституцию, которые были внесены? Или, может быть, что-нибудь не внесли из того, что следовало бы? — Я считаю, что мы всё-таки не можем наше самоощущение, и как государства, и как общества, возложить на основной закон. Правила должны оставаться, даже если они неписаные. Опоздал — извинись. Вошла женщина — поднимись. Вошел старший — обязательно поднимись. И это не нужно записывать в законе, это не нужно вносить в редакцию Конституции, не нужно мельчить. Традиционность для этого и предназначена. В чем сила традиций? В их повторении. Если их не повторять, это либо эпизод, либо событие, может быть, счастливый случай или несчастный, разницы нет. Впечатления разные возникают. Поэтому здесь правила, традиционность, уклад. Государство делает очень многое для демографии. Вот что такое для меня демография? Это количество поколений, которые могут собраться за обеденным столом. Я неделю назад папеньку поздравлял, мы собрались все — папа, я, мои дети, их дети, и уже от старшего брата еще и внуки их, пять поколений, это самая красноречивая характеристика правильности усилий, которые сделаны. Вот и всё. Взрослым дают возможность, вытягивают их продуктивное долголетие, младших избавляют от страха перед будущими поколениями, что всё состоятельно. Но это не только программы по стимулированию родительских возможностей, по всему остальному, материнский капитал и многое-многое другое. Это и забота о тех, кто сегодня принял на себя определение воинов Отечества, об их семьях, упрощенный порядок приобретения и получения их льгот. Всё это вклад в то, чтобы жизнь здесь была удобной, интересной, и об этом не всегда должно писать в Конституции. Я возвращаюсь к вашему вопросу, всё очень просто, мы такие, потому что мы способны. Я считаю, что мы делаем правильно, и мы делаем так, чтобы наше молодое государство подверсталось тем богатством, которым обладает наша бескрайняя многотысячелетняя страна, сложно сконструированная. Я уже об этом говорил, но сейчас я продолжу эту мысль по одной простой причине. Жить становится интересно, удобно. А сейчас нужно сделать так, чтобы это было везде одинаково, чтобы пресловутое ранжирование: субъекты-доноры, субъекты, сбалансированные по бюджетной обеспеченности, и субъекты, которые дотируются, исчезло, и осталась только первая категория, чтобы все были только донорами. Перепроизводство, потом, я надеюсь, мы приблизимся к угрозе перенаселения. А чтобы к этому приблизиться, нам хватит наработаться, не только на наш век. — Верите? — Да, конечно. Ну а к чему мы стремимся? Мы же к этому идем. Не ранжировать, а сделать так, чтобы русским здесь было жить хорошо. И к этому мы можем прийти за счет того, что мы предоставим тем, кто несет на себе наше определение, нашу кровь, традиционные религии, чтобы они могли сюда приехать, учитывая бескрайность нашей территории, и получить здесь возможность для развития, для продолжения и для многого другого. — Я когда задавал вопрос про Конституцию, думал про то, что мне не хватает пункта про идеологию в этой Конституции. А вам как кажется, нужна ли идеология государству или ее тоже необязательно прописывать прямо? — Мы не только носители, а дарители замечательной стратегии, которую описал Ушинский в «Образовании». Образование без воспитания — начитанность. Всё же просто. Все твои устремления, не связанные с интересами государства или хотя бы твоей семьи, — это расчетливость. Как это обозвать? — Эгоизм. — Тоже неплохо. Но если ты эгоист, тогда тусуйся где-нибудь на отдельно взятом пятачке, и никто тебя ждать не будет, ты никому не станешь интересным, потому что ты сам в себе сосредоточен. Нужна способность служить, но для этого нужна возможность любить то, чему ты должен служить, — государство, семью свою. Всё же просто. Сначала семья, потом, соответственно, служба. И неважно, чему ты служишь. Потом вклад в малое, я имею в виду город, муниципальный, уездный уровень в дореволюционном прочтении, затем, соответственно, волостной, региональный в нашем прочтении, и потом, в общем, на государство всё это распространяется. Всё это взаимосвязано. Страна бескрайня, огромна, разнолика, трудно сопоставима. Мы не можем быть ни с кем, ни с кем не можем сравниться. Об этом говорил задолго до изменений последних в Конституцию Федор Михайлович Достоевский: «Для настоящего русского жить вне России, в отрыве от России — настоящая мука». Он, видимо, поэтому и побухивал в казино, потому что частенько лечился за рубежом. Всё, о чем бы мы с вами ни говорили, имеет корни, и эти корни сосредоточены в нашей истории, и они обладают вопиющими примерами. Я вот научился понимать русскую литературу, как мне представляется, если я научился ее понимать, не в смысле буквы, слова, а смысл. Сначала я научился понимать литературу переводную. Мои терзания пришлись на 80-е годы прошлого века. Понятно, Драйзер, потом меня вдруг в эту чернильницу махнул Хемингуэй, певец потерянного поколения, и только потом Куприн, Достоевский, Бунин, и пошло-поехало. — Вы всегда читали? — Да нет, я никогда не читал. — Но вы называете такой перечень. — Я ногу сломал на первенстве области, посвященном 8 Марта. И что делать? Ну читать же. Ты лежишь, у тебя элегантный гипс от бедра до кончиков пальцев, до этого вытяжка месяц, сложный перелом. А потом кто-то мне подсказал, я не сам это придумал: «Хочешь понять, о чем писатель пишет, прочти его жизнеописание и сопоставь то, о чем он пишет, что его там терзает». Об этом сказал Иван Лукьянович Солоневич в своей «Народной монархии». Он написал о том, что никакая литература не живет описанием жизни скучной и обыденной, но любая литература живет описанием жизненных искажений и переломов. Даже сейчас. Какое-нибудь говно описать — что ты, столько желающих, такие мастера слова, впечатлений, оборотов, эмоций. А описать, как человек каждый день на службу ходит и метет двор, или коров доит, или, например, хлеб выращивает, а потом убирает, а потом кто-то делает вот эти замечательные булки с красным повидлом, об этом же неинтересно писать. Чтобы всё это понимать, нужно догадываться, и это нас приводит к одной простой подробности — знать историю, и тогда нам будет проще отвечать на очень многие вопросы, а с нашей сложной конструкцией, я имею в виду в черепной коробке, а еще и с душевностью, с которой мы не только побухиваем, но и ко всему остальному относимся, хоп, и надо всё это совместить. Всё. — Есть что-то такое, что вас в нашем Отечестве принципиально не устраивает? — Всё устраивает, и я понимаю, что кроме нас с вами никто не может ничего изменить.