«Рассветы над Хан-Уула, запах черемухи над Ононом и ржание скакунов». Колонка про агинского бурята в Австралии

Как разъяснить жене и детям тоску по родине, которую покинул в три года? Как самому себе объяснить, почему ему снится бескрайняя от горизонта до горизонта степь, которую он не помнит и всё чаще вспоминает эжы (мать. — Прим. ред.), скучает по горькому дыму отцовского табака? Лето в этом году на востоке Австралии поселилось прочно, густая жара плотной пеленой накрыла Гриффит, и лишь вечерние сумерки ненадолго спасали от утомительного зноя. «Бобби, заходи, чай уже остывает», — Луиза не узнавала своего мужа, всегда улыбчивый и любящий пошутить, в последнее время он стал тихим и задумчивым. Покачав головой и списав это на возраст, она поспешила на кухню, с юности крепкая в кости супруга с возрастом стала просто необъятной, но по-прежнему была легкой на подъем и такой же энергичной, как в молодые годы. Бабу-Доржи, прежде чем зайти в дом, взглянул наверх, там как всегда беззаботно плыли облака-барашата, которых пас вечный пастух ветер. «Интересно, какое небо на родине моих предков», — подумал он. Вот уже 68 лет он живет на австралийской земле, здесь похоронены его родители — агинские буряты, в лихую годину перемен поневоле покинувшие родную землю и осевшие в жарких степях зеленого континента. Здесь он встретил свою жену, веселую хохотушку с белокурыми кудрями, дочку английских переселенцев, и тут же родились его пятеро детей: три дочери и два сына. Кто он теперь, и сам не знает: оззи (на сленге австралиец. — Прим. ред.), бурят, немного англичанин, чуть-чуть бушмен (в Австралии житель сельской местности. — Прим. ред.), говорит на страйне (австралийский вариант английского языка. — Прим. ред.), молится и думает на бурятском. Равнодушное время навсегда оставляет прочный след в жизни каждого человека, и его дети совсем не знают языка и обычаев своих предков, хотя дружно вместе отмечают Рождество и Сагаалган (буддийский Новый год. — Прим. ред.). Стемнело, в ветвях старой араукарии (вечнозеленое хвойное дерево. — Прим. ред.) громко заскрипела кукабара (род птиц семейства зимородковых, которые обитают в Австралии. — Прим. ред.), ее хриплый голос заставил детей вспомнить детские годы, младший Ронни, как и раньше, затеял шутливую возню со своим братом-близнецом Донни, а в семье их звали по-простому Ринчин и Дондок. Бабу-Доржи и Луиза сидели рядом и не спеша пили горячий крепкий чай с молоком на удивление всей многочисленной родне с ее стороны, супруга давным-давно отдала свою любовь этому живительному напитку вместо традиционного кофе и нисколько об этом не жалела. Бабу-Доржи на минуты прикрыл глаза, наслаждаясь прекрасным моментом общения с семьей, и тут сквозь дружный смех детей и многочисленных внучат он услышал тихое пение матери, ее голос то взлетал трепещущей птицей в вечное синее небо, то припадал к седым от цветущего ковыля сопкам. Песня протяжная, бескрайняя, как сама степь, бередила душу, заставляла биться сердце Бабу-Доржи неровными рваными толчками, и он начал петь знакомую с детства песню сначала совсем тихонечко, а затем уже в полный голос. В этот раз он пел как никогда, Бабу-Доржи не мог похвастаться поставленным голосом, да и слух, честно говоря, был не очень, но в этот вечерний час он пел сердцем, вся вековая память народа вошла в эти короткие минуты. В этой песне было всё: память и тоска по утраченной родине, весенние рассветы над Хан-Уула, пьянящий запах черемухи над Ононом и ржание вольных табунов скакунов. Последние слова этой удивительной песни Бабу-Доржи пропел почти шепотом, и еще долго в просторной гостиной царила звонкая тишина. И эта тишина, словно драгоценный лечебный бальзам, легла на душу всей его большой семьи, сумев передать любовь к родной земле, сохраненной в самой глубине сердца и навечно впечатанной в генетический код его народа, поныне живущего в агинских степях.