«Не держись за кресло». Откровенное интервью с главой Минздрава Оксаной Немакиной

Министр здравоохранения Забайкальского края Оксана Немакина в очень личном разговоре с главредом «Чита.Ру» Екатериной Шайтановой рассказала о семье, детях и о том, как часто плачет. Но, конечно, не обошлось и без вопросов о работе: поговорили о клинике, внутренней готовности к отставке и льготных лекарствах.

Ниже приводится отредактированная расшифровка «Редколлегии» от 8 октября.

— Ты говорила сразу после назначения: «Начинаю в 8 утра, заканчиваю в 2 часа ночи». Как сейчас?

— Вообще, день начинается с 5 утра. Стало больше ответственности, так как стало больше детей: теперь трое. Кстати, это мое любимое время — с 5 до 6 утра: все еще спят, и я спокойно могу заниматься домашними делами: готовить ужин, завтрак, гладить всем. Потом, в шесть часов утра, бужу супруга. Он поднимается, принимает душ, потом детей умывает, контролирует мелких. Старшая сама собирается. Полвосьмого сели в машину и поехали сначала в сад, потом на работу.

— Работа с восьми?

— Да.

— И до?..

— С учетом того, что сейчас можно работать и дистанционно, нахождение на рабочем месте бывает разным.

— Во сколько заканчивается работа? Прямо в телефоне во сколько она заканчивается?

— Порой и в 12 ночи. Всё зависит от того, какой день. Бывает прекрасный день, когда ты просто занимаешься вечером детьми, тебе никто не звонит и не дергает.

— Как часто, если телефон звонит в нерабочее время, это что-то хорошее?

— Рабочие моменты всегда хорошие. Ты когда работаешь, что-то делаешь, ты же творишь, помогаешь людям, что-то решаешь. Бывают и нехорошие новости, тогда, конечно, грустненько.

— Соотношение у них какое примерно?

— Я могу сказать, что плохих новостей, если в целом смотреть, процентов, наверное, 15. Всё остальное — просто рабочие моменты. Что значит для меня плохая новость? Например, я состою в группе медицины катастроф, куда падают все случаи: происшествия, ЧС, ДТП. А у нас бывают такие дни, когда прям каждый час что-нибудь падает и падает, до самой ночи, иногда и ночью. И конечно, это, наверное, самые страшные новости, когда погибли, когда с детьми или подростками что-то произошло. Или какие-нибудь ЧП в организациях. Но такое бывает редко.

— А прямо классные новости, хорошие?

— Бывает.

— Сколько процентов?

— Наверное, процентов пять таких, чтобы прямо супер-пупер-классных.

— О чем ты думаешь, когда звенит будильник?

— Как так вышло, что твоя семья из двух человек очень быстро стала семьей из пяти человек? И сколько времени прошло?

— Ну как «очень быстро»? В девятнадцатом году родилась Варвара. Нас стало трое. Я работала еще в госпитале. Закончился больничный лист по беременности и родам, и я сразу вышла на работу. В декрете я не сидела. Варюха была со мной. Она была дочь полка, коллектива. И когда начался ковид, компания, в которой работал супруг, просто прекратила существование на территории Читы.

— А он кто?

— Он у меня финансист по образованию. И всё — он остался без работы. Как раз в тот момент, когда начался ковид и мне Варьку нельзя было носить на работу. И он сел. И в декрете-то у меня сидел муж.

— Так это прекрасно.

— Вот вроде негативный фактор: муж лишился работы. А с другой стороны, он лишился именно тогда, когда нужен был дома дочери. А у нас был моностационар, и мне пришлось работать, не бросишь. И коллектив не бросишь. Конечно, я притащила это всё домой. Мы все переболели хором. Потом случилось всё: ковид особый прошел, и меня призвали на государственную гражданскую службу.

— А количество детей?

— Через два с копейками года мы задумались о том, что нам нужен еще один ребенок. Но так как у меня уже по здоровью это дело не получилось, мы решили, что, наверное, нам надо кого-то усыновить. Предложение было от меня, мы думали. Потом появился Сережка.

— Какой был год?

— 21-й.

— И Сережке было сколько лет в этот момент?

— Они погодки. Сережка ноябрьский, получается, а Варюшка июльская. У них разница четыре месяца. Они сейчас в одну группу ходят в садике. Они задают мне всегда вопросы: «Мама, а кто первый?» Варя: «Я первая родилась, а потом Сережка родился?» Я говорю: «Да».

И пришло осознание, что нужен старший ребенок. Решили, что надо девочку старшую, еще одного ребенка. Мы же неопытные с подростками родители. Когда у нас появился ребенок-подросток, да еще и девочка, конечно, мы понимаем, что это тоже определенная ответственность.

— Может быть, даже бОльшая.

— Да, потому что у ребенка сейчас и переходный возраст, и гормоны. Надо и маникюр, и надо теперь всё это сразу. Но на самом деле это не напрягает.

— Сколько лет старшему ребенку?

— 14. В прошлом году, 26 декабря, когда мы ее забрали, ей было 13.

— В этот момент тебе не было страшно? Я еще первый раз хотела спросить, не было ли тебе страшно, но тут вообще подросток.

— Нет, это не страх. Это понимание ответственности и переживание, что ты не сможешь правильно выстроить отношения со взрослым ребенком. Выстраиваются сейчас отношения. И она молодец. Ей тоже сложно. Потому что фактически она сирота круглая.

— То есть всё поменялось.

— Да. У ребенка поменялось. У нас всё равно есть определенные правила дома, к которым надо еще привыкнуть и в них зайти: не врать никогда, у нас есть время, когда ты должен быть дома, у нас есть обязанности. Сейчас она у нас перед сном детей моет. Но я не могу сказать, что дети между собой не нашли общий язык. Да, они ругаются, как нормальные дети.

— Некоторые даже дерутся.

— Мы с братом дрались. Поэтому как-то нормально. И конгруэнтны (те, у которых мысли, слова и поступки не противоречат друг другу. — Прим. ред.) они стали уже. Даже Катя стала уже воспитывать, прикрикнет что-нибудь: «Быстро игрушки убрали» или еще что-то.

— А как ты это всё вывозишь?

— Не знаю.

— На чем ты это всё вывозишь?

— Я могу сказать, что у меня супруг просто великолепен.

— Слушай, это не отменяет. Супруг великолепный, правда.

— Он меня поддерживает, он помогает. У нас нет такого, чтобы я, например, одна всё делала, а муж только работал. Нет. Все обязанности по дому он подхватывает. И стирки, и уборки, и иногда готовки. Я улетаю в командировку, дети остаются на нем. И увезти, и привезти, и покормить — это всё на нем. И он же занимался практически полностью воспитанием ребенка в тот момент, пока я впахивала в моностационарах.

— Давай тогда историю любви.

— Было это в 2000 году, 25 лет назад. Мы начали встречаться, я еще училась на шестом курсе медакадемии. Познакомились на свадьбе общих друзей.

— Красиво, кстати.

— В 2003-м мы поженились.

— А как вы пришли к венчанию?

— Это, наверное, уже осознание того, что мы неразлучники, как два попугайчика, как две половинки. Я могу сказать, что за последние года четыре я стала очень верующим человеком.

— Что произошло четыре года назад?

— Назначение мое произошло.

— Неожиданно.

— И были моменты, честно скажу, которые кроме как чудесами иначе назвать нельзя. Брак, который не освящен небесами, полноценным браком не считается.

— То есть штамп в паспорте не работает?

— Почему? Он работает, конечно. Мы бы и без штампа жили. Но было очень важно для нас с Лешей, чтобы этот брак был еще освящен.

— Это чья была идея?

— Я предложила, сказала: «Давай». Он сказал: «Конечно, давай».

— А бывает так, что ты предлагаешь, а он отказывается?

— Да, конечно. У нас разное видение по многим вопросам. А тут у нас как-то синхронно, так же, как и с детьми.

— Что важнее, семья или работа?

— Семья.

— Всегда так было?

— Всегда.

— Сколько ты ресурсов вкладываешь в семью, а сколько в работу?

— Не считала. Просто для меня есть две разные ипостаси. Я никогда не ношу работу домой, эмоционально не ношу. Муж мой, если вы его спросите, не даст соврать. Просто я прихожу домой, и он говорит: «Ну как дела?» Я говорю: «Много негативного произошло, давай не будем. Всё сносно, все живы-здоровы». И у нас такой договор: дома мы дома. Дом — это совершенно другое, абсолютно другое.

— А наоборот, с домашними делами прийти на работу?

— Нет.

— У тебя выключается, что ли, это? Ты же живой человек, оно перемешивается в голове.

— Нет, не перемешивается.

— А радости носишь оттуда и оттуда?

— Конечно.

— Сколько ты уже министр? Четыре года?

— Пятый год повалил.

— Это рекорд по сравнению с остальными министрами здравоохранения?

— Пока да.

— Давай поговорим про отставку правительства внезапно. Отставили правительство. И пока увольняют заместителей министра. Одного замминистра, другого замминистра в разных министерствах. Насколько ты себя уверенно чувствуешь в этой ситуации?

— Когда ты идешь работать на такие должности, ты должен понимать, что это, вообще-то, не на всю жизнь. И может всегда случиться момент, когда ты будешь, например, неугоден, не то что неугоден, а перестанешь справляться со своими обязанностями.

— Если не справляешься, ты сама пойдешь.

— Не все осознают это. Это раз. Во-вторых, ты считаешь, что ты справляешься. А твой руководитель говорит: «Нет, ты не справляешься». Меня так учил Даши Будаевич (врач высшей категории Даши Будаевич Будаев, с 2001 по 2006 год руководил кожно-венерологическим диспансером Читинской области. — Прим. ред.). Он мне всегда говорил: «Не держись за кресло».

— Это кто?

— Это мой учитель.

— Он кто?

— Вообще, он легендарная личность. Я когда окончила интернатуру в 2001 году, он как раз пришел главным врачом в кожвендиспансер. Я же дерматовенеролог по первой специальности и собиралась в интернатуру идти на кафедре, она располагается в кожвендиспансере. И Даши Будаевич мне сказал: «Ты будешь у меня работать». Но прежде, чем я к нему попала на работу, восемь раз стояла под дверью кабинета, и он мне всё время говорил: «Что ты можешь предложить для улучшения работы диспансера?» А я стерильная, я только окончила учебу. Что я могла предложить? Так смешно. Но он же от меня добился. И самое главное, что я стояла под дверью и каждый раз приходила, не бросила эту историю.

Я так сейчас понимаю уже с высоты пройденного этапа управленца, что это тоже, оказывается, имеет значение, что я не сдулась, не растерялась и так далее. И всё. И он меня потом взял на работу и учил. Причем взял на работу сразу заведующей отделением сразу после интернатуры.

— Смело, вообще-то.

— Училась параллельно работе всё это делать, понимать. Зам по оргметодработе — это непросто. Это статистика, отчеты, это всякие организации, конференции и всё остальное. Поэтому было сложно, конечно. Но ничего. Потом Даши Будаевич ушел Росздравнадзором руководить, территориальным органом. И забрал меня с собой. А потом он пошел на пенсию. И когда он уходил на пенсию и я увольнялась из Росздравнадзора, я позвонила своему однокурснику Сереге Алексееву (с августа 2008 года по сентябрь 2011 года работал главным врачом Дорожной клинической больницы на станции Чита-2. — Прим. ред.). Говорю: «Ты меня врачом возьми, дерматовенерологом, пожалуйста». Я что-то не хотела управленцем быть, честно говоря.

— Сейчас так и не скажешь.

— Он мне говорит: «А какой тебе врач с таким послужным списком? Извини, иди на зама». Пришлось идти. А потом главный врач, потом — почти директор. Михаил Николаевич Лазуткин (экс-министр здравоохранения, занимал пост с 2013 года по 2016-й, в 2019 году его приговорили к 12 годам за взятки. — Прим. ред.). Он же руководил дирекцией региональной (с 2007 года по 2013-й Лазуткин был начальником Забайкальской медицинской дирекции. — Прим. ред.). И когда он ушел на министра, сказал: «Иди в госпиталь — либо закрывай его, либо поднимай».

— Как закрывай? Не надо закрывать.

— А он был в очень плачевном состоянии.

— Не надо закрывать госпиталь.

— Естественно. Там была такая кредиторка… Лазуткин мне тогда, я помню, сказал: «Сколько тебе надо?» Я говорю: «Дайте мне 3 года». Ровно через 3 года у меня профицит финансовых средств на счетах 60 миллионов. Вывели финансовые средства, это тогда первые цэровские средства (ЦЭР — центры экономического роста. — Прим. ред.), на ремонт.

— Ремонт очень красивый. Выглядит просто как образцово-показательное учреждение здравоохранения.

— Не совсем, конечно, но….

— Нет-нет, по Забайкальскому краю реально образцово-показательное.

— Тогда и творчество присутствовало, и хотелось. И первое, с чего мы начали тогда, — с залов реабилитации. Красиво у нас получилось. А потом и поликлиника, и стационар, и бассейн. Чашу полностью поменяли. Много чего было сделано. Мне не стыдно за тот период. И он мне приносил полное моральное удовлетворение. Мы были практически первые по стране, кто открыл центр гериатрии, в 2016 году. Но надо было спасать учреждение, поэтому мы искали возможности расширить поток пациентов для того, чтобы можно было финансовую устойчивость обеспечить. Денег-то не было. Мы же всё в долг просили. И нам помогали, например общество слепых, общество глухих. Мы брали у них в долг матрасы, подушки. Грузить тоже некому. У меня зам по АХЧ — женщина, мы с ней эти матрасы — на голову и до машины.

— Даши Будаевич сказал: «Надо не держаться за место». И ты не держишься?

— Я это впитала, да.

— Сейчас тебе скажет Александр Михайлович [Осипов]: «Всё, Оксана Владимировна».

— Вот скажи, какой здравомыслящий человек останется работать на месте, если тебе руководитель скажет: «Всё, ты выработала свой ресурс. Давай, иди занимайся чем-нибудь другим». А я скажу: «Нет, Александр Михайлович! Нет! Я пойду с вами судиться сейчас. И вы меня оставите». Нет, конечно.

— А если он, наоборот, скажет: «Оксана, забирай, вот тебе новый вызов. Курируй теперь что-нибудь еще». Будешь ли ты к этому готова?

— «Что-нибудь еще» — это что?

— Скажет: «Будь теперь зампредом по социальным вопросам. Там как раз часть социалки не охвачена».

— Ну вот скажет — посмотрим.

— Как у тебя обычно, Родина сказала: «Надо» или..?

— Нет, «Родина сказала: „Надо“, комсомол ответил: „Есть“». Я так воспитана. Это безусловно. Но в любом случае такие серьезные решения принимаются в первую очередь руководством. И оценивается твоя работа в первую очередь руководством.

— Как ты относишься к ситуациям, когда ты руководство и кому-то говоришь: «Надо», а человек: «Я пойду посоветуюсь, подумаю, не возглавлю»?

— Бывает такое. Я в этом отношении спокойна.

— А пометочки себе ты ставишь: а вот он тогда не согласился?

— Нет.

— Просто поехали дальше?

— Да. Ничего страшного. Значит, он, возможно, на своем месте. Если я предлагаю повышение, значит, человек себя как-то проявил на этом месте. Поэтому, если он на этом месте и не готов идти дальше, значит, он на своем месте. Пусть работает дальше.

— Ты говорила, например: «Такими динозаврами, как краевая клиническая больница, очень сложно управлять».

— Да.

— За время, пока ты министр, там сменилось сколько главврачей?

— Четыре.

— Что не так с краевой клинической больницей?

— Я бы сама хотела спросить, что не так с краевой клинической больницей. Для меня это тоже какая-то загадка, если честно. Возможно, действительно, это очень большой коллектив, в котором сложно, скажем так, людям с определенной чертой характера не пойти на поводу не в ту сторону. Не пришел после такого человека, как, например, Игорь Дмитриевич Лиханов, который много лет руководил.

— Игорь Дмитриевич — просто легенда.

— Глыба, да. Наверное, еще не пришел такой человек, не появился, который мог бы вот так держать коллектив. Может быть. Пусть не обидятся на меня коллеги. Сейчас будет назначен ряд новых главных врачей, именно молодых пацанов.

— Насколько условно молодые пацаны (вообще-то, мы понимаем, что это врачи с серьезным опытом работы, которые возглавляют ЦРБ) могут возглавить динозавра — краевую клиническую больницу? Не то что бы я в них не верила.

— Можно я задам тебе вопрос по-другому? Вопросом на вопрос. И ты поймешь, о чем я. А насколько главный врач госпиталя ветеранов на тот момент был готов стать министром? Как ты думаешь?

— С одной стороны, внутренняя готовность, а с другой стороны, компетенция, которая есть.

— Я тебе про это же. Ты что, считаешь, что я, будучи главным врачом госпиталя ветеранов, была такая с супер-пупер-компетенциями, готова сразу стать прекрасным с первых дней министром, не ошибаясь?

— В больнице твои ошибки — это каждый раз последствия для людей, которые в ней лечатся.

— Безусловно. А когда ты, извини меня, министр?

— Мне кажется, прости, пожалуйста, не так критично.

— Ничего подобного.

— Типа, никто не умрет.

— Короче, ты говоришь: человек, который руководит ЦРБ, может пробовать работать в краевой клинической больнице?

— Может.

— Правильно ли я понимаю, что у него стоят задачи закончить ремонт краевой клинической больницы?

— Нет.

— Какие стоят задачи?

— У него стоит глобально как у главного врача задача правильно организовать процесс именно медицинский. Потому что буквально через несколько дней там будет назначен директор. Вот у директора будет вся финансово-хозяйственная деятельность, юридическая.

— А кто главнее, директор или главврач?

— Директор.

— Это принижает авторитет главного врача?

— Ни в коем случае. Это полное разделение хозяйственной и медицинской части.

— Но выходит, что хозяйственная важнее?

— Нет. Немножко не так. Директор — это менеджер, управленец, не имеющий медицинского образования. Человек, который обладает специальными знаниями в экономике, юриспруденции, в какой-то инженерной, хозяйственной части. Что такое краевая больница? Это же ведь не только в стенах самой больницы медицинская помощь, это ответственность за весь край, в краевой больнице организационно-методический отдел, который работает на весь край.

— То есть они курируют всех сложных больных во всех округах?

— Сейчас эта система сломана. Почему-то она разломалась. Раньше она была. Когда я была замом по оргметодработе в кожвене, Панов Леонид Яковлевич, мы его звали Вождь, был замом по оргметодработе и заведующим оргметодотделом краевой клинической больницы. И там комплексно, по всем направлениям собирались специалисты. Хирургия, терапия, отдельно поликлиническая, дерматовенерология… Собирались все замы по оргметодработе и чесали в район на несколько дней. За это время проводилась проверка, делались определенные выводы, принимались оргрешения для того, чтобы правильно была организована работа в районе, правильно выстроена маршрутизация пациентов в краевой центр для того, чтобы та же краевая клиническая больница не была забита банальными аппендицитами, которые можно сделать и в районе, а занималась именно тем, чем она занималась. То есть это третий уровень оказания медицинской помощи, это высокотехнологичная, плановая в основном помощь. Сейчас эта сломалась история.

— Когда?

— Не знаю, когда она полетела, до ковида еще. Этот институт себя почему-то изжил.

— И ты хочешь его вернуть?

— Даже не то что хочу…

— Его надо возвращать.

— Да, и у нас есть положение новое, которое Минздравом России сделано, для краевой клинической больницы или республиканской клинической больницы, где оргметодотдел обязательно должно быть.

— Нет ли у тебя ощущения, что часть медицинского сообщества считает, что со Зверочкиной поступили несправедливо?

— В чем?

— Обещали, что она будет главным врачом, потом ее сняли оттуда.

— Ничего подобного.

— Никто не обещал?

— Нет. С Юлей Николаевной у нас был разговор. Она не хотела категорически назначаться главным врачом.

— Но она долго была в статусе и. о. и как будто бы успешно была в этом статусе.

— Я попросила ее подхватить учреждение после ухода Коренева, она сказала мне сама: «Я не буду главным врачом. Я возьму на себя эту обязанность до того момента, пока вы не найдете кандидатуру». Всё. Что несправедливого в этом?

— Хорошо. Были ли у тебя опасения или есть ли у тебя опасения, что что-то не так пойдет с ремонтом краевой клинической больницы?

— Нет.

— Всё пойдет хорошо и по плану?

— Да, мы сделаем.

— Скажи мне, правда, что врачи, которые ездят по районам в командировки, теряют в зарплате?

— Нет.

— Сколько должен получать врач в идеальной картине мира? Без бешеной нагрузки.

— В моей идеальной картине мира?

— В твоей идеальной картине мира, без бешеной нагрузки, в современных рыночных реалиях.

— Я думаю, не менее двухсот.

— То есть от двухсот?

— Да.

— А сколько получают врачи?

— В зависимости от специальности. Есть те, кто получает больше.

— Узкие специалисты, да?

— Редкие, так называется. Есть те, кто поменьше.

— Какие три основные проблемы отрасли волнуют тебя больше всего?

— Меня волнует больше всего одна серьезная проблема — это кадры. Потому что всё остальное решаемо, если есть люди. И ты знаешь, я тебе могу сказать, это ведь не только врачебные кадры. К сожалению, это и управленческие кадры. Далеко не во всех районах у меня руководители, скажем так, готовы быть руководителями. Это очень тяжело.

— А что в Краснокаменске происходит?

— Отсутствие нормального руководства. Но скоро там будет руководитель.

— А почему ушел главврач второй больницы Усков?

— Ушел куда? На СВО?

— Да.

— Это было его решение. За ним осталось рабочее место.

— Это согласованное с тобой решение?

— Нет. Это было, видимо, по наитию, порыв души, зов.

— Кто занимается в крае реабилитацией парней, которые возвращаются с СВО?

— У нас этим занимается и краевая клиническая больница, и госпиталь для ветеранов, и Дарасун.

— Как будто бы придется усиливать это направление.

— Ну в любом случае совершенствоваться надо. Потому что травмы-то разные бывают. И военная травма, она же немножко по-другому протекает. Не так, как в быту какая-то травма, или какие-то артрозы, или еще что-то, когда тазобедренные суставы, коленные суставы меняют. Конечно, надо развиваться.

— Насколько сильно пришлось перестроиться врачам в целом?

— Ну, наверное, прилично. И они еще перестраиваются. И на учебу ездят, потому что это немножко другая история. Кстати, есть и наблюдения, и положительные результаты. После того как проходит реабилитация у парня, конечно, у нас врачи очень довольны, когда видят результат, когда прогресс какой-то идет. Причем прогресс этот и в Дарасуне виден, и в госпитале ветеранов, и в краевой клинической. Там же разные уровни реабилитации. В принципе, я могу сказать, что мы готовы принимать таких ребят. У нас же врач, он как? Он же не сидит на месте. Врач всегда с литературой, он всегда учится. Даже в мирные какие-то истории, когда работает. И медицина на месте не стоит. И возможностей становится больше.

— Почему такой болезненный вопрос с дефицитом лекарств, которые полагаются кому-то бесплатно? Почему он такой острый? Я понимаю, вы объясняли: закупки, периоды. Я всё понимаю, всю матчасть. Но почему он такой нерешаемый?

— Ну почему?

— Решаемый, говоришь ты.

— Конечно, сейчас уже уровень напряжения гораздо ниже. И Александр Михайлович [Осипов] с Андреем Иосифовичем [Кефером] в прошлом году приняли решение, что в этом году они нам выделяют на то число человек, которое стояло в 2024 году в регистре, финансирование, чтобы мы полностью обеспечивали. Да, действительно была нехватка, но сейчас особо не ощущается, и количество жалоб снижается. Сейчас больше стали жаловаться на расходные материалы, но это даже больше не из-за того, что нет тест-полосок или еще чего-то, а потому что в принципе поменялись аппараты сами.

— С учетом санкций, вот этого всего.

— Да, поэтому людям, конечно, сложно перестроиться на новые, привыкли же уже к определенным видам. Есть такие моменты. В среднем я могу сказать, что в год у нас где-то 10 тысяч человек прибавляется новых льготников. Часть падает из федеральной льготы, когда монетизируют ее, а часть людей заболевают, стареют, неправильный образ жизни порой приводит к этому. Да, очень много сахарного диабета, очень много сердечно-сосудистых заболеваний. Это же образ жизни наш, начиная от банальных стрессов на работах, заканчивая употреблением психоактивных веществ, алкоголя, гиподинамией, ожирением и так далее, и, конечно, прибавляются, они попадают в региональные регистры, и им тоже положены льготные препараты.

— Что сказала по результатам визита к нам замминистра (замминистра здравоохранения России Татьяна Семенова посетила Читу в июле. — Прим. ред.)?

— Проблемы везде практически одни и те же.

— В регионах?

— Да. Мы обсудили ряд проблем, в основном кадровых, конечно, потому что она заместитель по кадрам. Ну и часть там наука, образование, медакадемия. Больше мы по этим вопросам общались. Она нам наметила кое-какие планы.

— Но мы молодцы, не молодцы?

— Ну, скажем так, удовлетворительно.

— Удовлетворительно — это тройка.

— Тройка — это хорошая оценка.

— У тебя в дипломе какие оценки стоят?

— У меня разные. Я не отличница. Далеко. Нет, у меня больше, конечно, четверок, пятерки есть. И тройки есть.

— Ты смотришь ЗабТВ?

— Нет. Ты же меня когда-то научила. Когда в 21-м году мы с тобой познакомились, ты мне сказала: «Не читай комментарии и не смотри желтую прессу». Я первое время, конечно, смотрела, расстраивалась. А сейчас я категорически. Мне девчонки говорят: вот опять. Я говорю: «Посмотрите и скажите, что там самое критичное». Они смотрят, мне говорят: ну там вот так, вот так. Я говорю: «Даже смотреть не буду».

— Всё равно тебе летят ссылки, всё равно ты примерно представляешь эти сюжеты.

— Ну я представляю, когда мне говорят о том, что там, и суть, что там.

— Тебе не хочется в этот момент по-девочковому, чтобы кто-то пришел и тебя защитил? Ну, типа, тебя откровенно мочат в сюжетах. Тебе не хочется, чтобы пришел, не знаю, Александр Михайлович, какой-нибудь адвокат, муж твой пришел и набил Ветрову (Борис Ветров много лет был главредом «Заб.Ру». — Прим. ред.) лицо? Ты не хочешь, чтобы за тебя заступились в этой ситуации?

— Вот у мужа такое возникает иногда желание.

— А у тебя?

— Нет.

— Тебе что, реально пофиг?

— Если честно, мне не то что пофиг. Мне неприятно, конечно. Потому что, судя по всем сюжетам ЗабТВ, Анжелики Панибрашиной, не знаю, что уж я ей сделала лично, может быть, там и не лично, «ничего личного, только бизнес», да, они на этом деньги зарабатывают, на негативе. Мне неприятно. Ну как-то, блин, не знаю, они желтая пресса.

— Ты корректируешь что-нибудь в работе, исходя из всего этого?

— Пресс-служба мониторит всё. В том числе все комментарии на «Чита.Ру» и «Заб.Ру», для того чтобы выявлять реальные обращения.

— Ты как думаешь, у тебя кого больше, недоброжелателей или доброжелателей?

— Здесь я не политик. Я не выясняла никогда, кого у меня больше.

— По ощущениям?

— Я даже по ощущениям тебе сказать не могу. Если смотреть на желтую прессу…

— Если смотреть на весь мир вокруг тебя.

— Я думаю, больше доброжелателей. Хороших людей больше в этой жизни.

— Что ты думаешь про историю с Лавринайтис? Она обвинила вас в рисовании статистики и уволилась. Ну я такое по телевизору видела.

— Елизавета Георгиевна, во-первых, пожилой человек. Она уволилась сама.

— Не ты ее уволила?

— Нет. Она уволилась сама. Она три раза писала заявление на увольнение. Дважды мы останавливали ее. Она опытная, у нее много знаний, никто их не умаляет. Она всю жизнь отработала в статистике. Она очень хорошо разбиралась во всех этих цифрах. Но последнее время на нее стали очень сильно жаловаться коллеги, что она выдает какую-то прямо психопродукцию: «Цифру не дам» — в общем, до нецензурной брани, до всего остального. И поэтому я не стала ее задерживать, когда она написала заявление.

— Но и сама не увольняла?

— Нет. Ну я подписала ей заявление. То есть, по сути, я ее увольняла, но как-то насильно это не происходило. А потом был сложный период, когда мы сами, не умея… Один раз мы сдавали отчет и, честно скажу, когда мы залезли туда, увидели столько ошибок. Всё равно уже силы не те у Елизаветы Георгиевны. Ни в коем случае я не хочу ее обидеть, умалить ее достоинства или еще что-то. Но было очень много ошибок. И это был, наверное, самый тяжелый годовой отчет наш. Во-первых, мы никогда этим сами не занимались в таком масштабе. И когда еще поняли, что у нас не идут отчетные формы. То есть то, что она восприняла как подделывание цифр…

— Да, рисованием статистики.

— Нет, это не рисование статистики. Это мы пытались исправить имеющиеся данные.

— Что в работе дается тебе сложнее всего?

— Управлять своим временем.

— Есть ли какие-то лайфхаки?

— Есть.

— Давай.

— Это не лайфхак. Это очевидность, жизненная необходимость. Это, наверное, лучшее, что я сделала за всё время работы, — это моя команда. И подхватить в тот момент, когда я чего-то не могу и не успеваю…

— Это команда.

— Да. Только благодаря им.

— Кому ты позвонишь, если надо будет спрятать тело?

— Никому.

— Ты просто сама поедешь копать?

— Я никогда никого не подставлю.

— Это сейчас было самое удивительное за всю эту беседу. Я думала, ты скажешь: мужу, заму. А ты говоришь: никому.

— Никому.

— А почему ты не спросила, чье тело?

— Неважно. Это же метафора.

— Если бы тебе, не дай бог, надо было бы лечь в больницу и можно было бы выбрать, какую бы из государственных клиник в Чите ты бы выбрала?

— А любую.

— Ну как любую? А комфорт, база какая-то, матрасы?

— В больнице же не комфорт главное.

— В больнице комфорт очень важен.

— Ну относительно. Самое главное — это врачи и результат лечения.

— Ты же понимаешь, что недовольство пациентов очень часто связано именно с тем, что им невкусно, неуютно, холодно и телевизора нет.

— Это важно, безусловно, но я бы не сказала, что, например, в городских учреждениях, в первой городской или в краевой клинической больнице у нас как-то так всё сильно критично.

— То есть любая клиника?

— Да, любая.

— А в районах?

— В районах у нас сейчас осталось не так много поликлиник, не затронутых ремонтами, благодаря модернизации первичного звена мест.

— А из частных клиник? Есть у тебя фаворит?

— Нет.

— Ты вообще бываешь в частных клиниках?

— Я бываю — в косметологии. Очень редко. Потому что времени нет.

— Насколько часто тебе пытается вручную включаться в ведение конкретных пациентов?

— В основном, когда обращаются.

— Часто ли к тебе обращаются? Я думаю, что всё время.

— Частенько обращаются, когда мы активно на пациента выходим, когда пациент пришел ко мне на личный прием. Но опять же я же не вмешиваюсь в ход лечения, то есть я не назначаю таблетку или вид лечения. Я вмешиваюсь как организатор, контролирую: оказали помощь — не оказали помощь, дошел — не дошел человек дотуда, получил лекарство — не получил лекарство. Вот в таком виде.

— Сколько процентов это от твоей работы?

— В день, наверное, таких звонков 5–6.

— А как ты отдыхаешь?

— С семьей.

— Как с семьей ты отдыхаешь? Что ты делаешь?

— Летом мы сигали все выходные с семьей на Арахлей. Хотя тут у нас всё это есть, вот она, речка, но, когда ты меняешь обстановку, это разряжает гораздо больше.

— Зимой?

— С детьми куда-то выходим в город.

— В кино?

— Кино или детская комната игровая. Честно говоря, больше и времени-то нет. У нас иногда бывает так, что мы фильм вместе посмотрим. Вообще, честно говоря, я отдыхать без семьи не умею. Меня начинает мучить совесть: где они, что с ними. Это не отдых для меня. Я вся мучаюсь: как это я где-то сейчас тут сижу, а они там бедные, а что там делает бедный отец? Я удовлетворена, когда им хорошо. Не когда мне хорошо, а когда им хорошо.

— А вот тихо почитать книжку?

— Ты знаешь, я читаю книжку. У меня был период очень большой, когда мне просто не до этого было. Я не читала давно. А тут, представляешь, я в самолете распаковала обратно Жюля Верна и запоем за полет туда-обратно по книжке глотаю.

— Гитара?

— Ой, как я давно не брала в руки гитару!

— Сколько?

— Ну года два, наверное.

— Танцы?

— Нет, не занимаюсь.

— Утренние пробежки?

— Когда? В 5 утра встаю. Не успеваю, прости. Нет, у меня есть утренняя пробежка — по кухне, на второй этаж, опять вниз. Нормальная пробежка такая.

— Хотела спросить, можешь ли ты заплакать на работе? Но ты мне уже 4 раза сообщила, что ты там рыдала, здесь рыдала и здесь рыдала. А сейчас можешь?

— Могу.

— Что должно произойти?

— Не знаю. Самое интересное, что бывает вообще какая-то пустяшная история. Это называется «последняя капля». У меня, бывает, слезы выступают на глазах.

— Что для тебя лучшая награда в работе?

— Результат.

— Например?

— Ну любой результат. Хороший, положительный.

— Достигли результата, которого хотели достигнуть?

— Да.

— Как часто это бывает?

— Если брать события короткие, то почти каждый день. Когда ты кому-то реально помог, когда у тебя там произошел правильный отчет, по показателям хорошо, по тем или иным. А если говорить глобально, например вот сейчас будет ряд назначений молодых главных врачей. Для меня это удовлетворение, это результат.

— Надо, чтобы тебя публично хвалили?

— Нет, не обязательно.

— А в целом чтобы хвалили?

— В целом надо, конечно. Это любому человеку надо.