«До сердца не хватило несколько миллиметров»: отец рассказал о мучительной гибели 10-летнего сына на пиках забора

С отцом погибшего на заборе мальчика мы встретились во дворе обычной хрущевки Центрального района Тольятти. На улице — дикая жара, под 40. Суббота, люди спешат по своим выходным делам, бегают и смеются дети.

Михаил сидит с каменным лицом. Ему чуть больше тридцати лет, под глазами — черные круги, пальцы сжимают телефон. Мы встретились в тот момент, когда он только что вернулся домой из морга. На следующий день — похороны: у дома соберутся родные, друзья и соседи, чтобы проститься с мальчиком, после чего его увезут на отпевание.

— Сына все здесь знали, любили, — говорит Михаил.

По пути Михаил забрал фотографию ребенка, ту самую, что оставят на могиле, на ней глазастый симпатичный мальчик с широкой открытой улыбкой и ямочками на щеках. Белая футболка, в которую одет ребенок, перечеркнута траурной лентой.

— Простите, если я буду сбиваться… Голова кругом идет. Я просто расскажу всё, как есть.

Монолог убитого горем отца — в материале TOLYATTY.RU. Далее — от первого лица.

Мы с женой растим двоих сыновей-погодков. Мне тяжело об этом говорить, но я обязан рассказать всё без утайки.

Вечером, около семи, мой десятилетний сын вышел гулять с приятелями. Маршрут им знаком до мелочей: в частном секторе, в двух шагах от дома, живет бабушка, и ребята бегают к ней по нескольку раз на дню. В тот вечер всё было как обычно, компания из четырех-пяти мальчишек ушла примерно в 19:00, а уже через двадцать минут раздался звонок. Я услышал встревоженный голос сына: «Папа, я попал в беду. Кажется, сломал ногу».

Я пытался выяснить, где он, чтобы сразу выехать, но сын не смог назвать адрес. Тогда в трубке прозвучал чужой мужской голос: «Карла Маркса, 27 или 27а». Я бросил дела и немедленно отправился туда на машине.

Однако по прибытии я никого не застал: ни сына, ни посторонних. Я объехал соседние дворы возле [досугового центра] «Буревестника», осмотрел территорию вокруг здания. Всё это время я без перерыва звонил ему на мобильный. Снова и снова — без ответа. Как выяснилось позже, его телефон уже находился у того самого охранника. Он, полагаю, видел мои входящие вызовы, но намеренно не брал трубку, просто наблюдал за моими попытками дозвониться до собственного сына.

Я вернулся к дому 27а и встретил там приятелей сына. Они рассказали, что на Павла (имя мальчика изменено в соответствии с требованиями закона. — Прим. ред.) напал мужчина, скинул с забора, схватил и потащил вглубь территории — туда, где, как я позже понял, нет камер наблюдения.

Я рванул на адрес. Ворота оказались заперты, но сквозь них я увидел на асфальте своего окровавленного сына. Рядом стоял незнакомый мужчина в гражданском — тогда я не обратил на это внимания, решил, что это случайный прохожий или работник.

Я сбил замок и подбежал к ребенку. Он лежал весь в крови, его тошнило кровью. Спросил у того человека, вызывали ли скорую. Он ответил: «Нет, давайте вызовем». Но я решил, что сам довезу сына до больницы…

Я положил ребенка в машину и помчался в ближайшую больницу на Баныкина, где есть реанимация и хирургия. По дороге позвонил в скорую, сказал, что везу ребенка в очень тяжелом состоянии, и попросил, чтобы подготовили операционную.

Однако диспетчер, вместо того чтобы действовать, начала задавать бессмысленные для меня вопросы: сколько мне лет, кем я прихожусь ребенку, как его зовут, где он получил травмы, что он сейчас делает. Я сбросил трубку и просто сказал, куда везу ребенка… Всю дорогу я смотрел на сына: у него закатывались глаза, он терял сознание. Я просил его не говорить, только моргать, потому что любое напряжение могло ухудшить состояние.

В больнице меня никто не ждал: персонал не был предупрежден. Я вбежал в отделение и сказал, что мой сын лежит в машине, он очень-очень плох… Однако медсестры вместо немедленных действий снова начали задавать вопросы. Мне казалось, что время шло на секунды, но они бездействовали… Тогда я сам схватил кушетку… Сотрудник полиции — он там оказался совершенно случайно — помог мне выкатить тележку. Мы вдвоем вытащили сына из машины и сами завезли его в больницу, никто из персонала даже не вышел нам навстречу.

Огромная благодарность хирургу. К сожалению, я не запомнил его имени. Он мгновенно примчался в приемный покой, оценил критичность ситуации и тут же увез в операционную. Операция длилась больше трех часов. Ночью врач вышел к нам с женой, сообщил, что она завершена, но не сказал «успешно» — просто то, что наш сын жив. Эти слова прозвучали как удар молотком по голове. А утром, около восьми, нам позвонили и сказали, что сын скончался.

Позже хирург признался, что было упущено время. Пока мы искали ребенка, везли в больницу, он потерял слишком много крови. Если бы сразу вызвали скорую, если бы мне сообщили о случившемся максимально быстро, если бы я не тратил драгоценные мгновения на поиски…

Вскоре я узнал, что дети попали на ту территорию случайно. У одного из них за забор перелетели очки — они пролезли следом, чтобы забрать вещь и сразу уйти. Ничего не брали, не крали, просто хотели вернуть свое. Охранник увидел детей и погнался за ними с угрозами.

Мой сын вскарабкался на забор, пытаясь спастись. Металлические прутья торчали вверх. Он висел на них, перекинув корпус, — вся тяжесть пришлась на живот и грудь. Охранник схватил ребенка за ноги, тем самым лишив опоры, и резко дернул вниз.

Сын вонзился в эти штыри, они там больше двадцати сантиметров. Пики пронзили всё тело, все внутренние органы. И всё равно он сумел приподнять себя на руках, попытался освободиться, но тут охранник дернул еще раз (или больше). Пики вошли еще раз, но уже под другим углом.

Даже когда ребенок был уже практически без сознания, охранник скинул его на асфальт, а потом, как сказали дети, еще и сильно пнул его. Поэтому мой сын сначала подумал, что сломал ногу.

Позже хирург сказал, что по характеру травм создалось впечатление, что вход и выход штырей были неоднократными, то есть они входили в тело в разных направлениях. Порванными были все внутренние органы, диафрагма и даже грудная клетка изнутри, поломались кости. До сердца, по словам врачей, не хватило всего несколько миллиметров.

Мы с супругой в полнейшем шоке от случившегося. Я не могу смириться с тем, что этот человек работал в частном охранном предприятии. Он был обязан быть психически здоровым, проходить медицинские комиссии, проверки и отвечать за свои поступки. Если всё так и его выпускали на работу, то он полностью осознавал, что делает.

Хочу подчеркнуть несколько ключевых моментов. Во‑первых, он не попытался оказать ребенку первую помощь. Во‑вторых, не вызвал скорую. В‑третьих, испачкавшись в крови моего сына, переоделся в чистую гражданскую одежду, как я сейчас считаю, чтобы скрыть свою причастность к преступлению. И в‑четвертых, что самое важное, всё это время, пока я искал сына и звонил ему, этот мужчина держал его телефон у себя. Он видел, что звонит отец, но ни разу не взял трубку.

Сейчас этот человек находится под стражей, но ему вменяют статью о причинении телесных повреждений по неосторожности, повлекшем смерть. Считаю это неверным. Здесь налицо все признаки умышленного убийства. Он заранее угрожал детям, что убьет их. По словам очевидцев, когда он выбежал к ребятам, он громко кричал: «Я убью вас, с**и!»

Я хочу обратиться к Александру Бастрыкину, председателю Следственного комитета Российской Федерации. Прошу его лично взять это дело под контроль и переквалифицировать статью на умышленное убийство. Этот человек должен понести наказание по всей строгости закона. Если сейчас дело спустят на тормозах, осудят по мягкой статье или найдут предлог в виде психического нездоровья, это будет преступлением против всех нас.

Прощание с погибшим мальчиком пройдет в воскресенье, 26 июля.